Книга Трясина, страница 152 – Борис Саркисов

— Это еще раз подтверждает его чудачество.

— Напротив. Колымей принял обет изгнанника и скитальца, и я уверен, что он исчез, но не погиб. Думаю, что я близок к разгадке. Собираюсь потрясти «Грязные пруды» и надеюсь на встречу с Колымеем.

Жан с явным равнодушием выслушал рассказ Вадима о его встречах с Муратовым и антикваром Хлебниковым и с показной иронией пробурчал:

— Дерзай, мой друг, усердствуй, авось и выйдешь на своего покойника. Скажи мне лучше: ты не нашел ключ к шифру, найденному в кармане убитого Якова Тарасова?

— Пока нет.

— Любопытно, что могут означать эти тридцать чисел, расположенных в четыре строки? Покажи Королеву, он как-никак спец по этой части. Шифр может что-то прояснить.

Попрощавшись, Вадим ушел. Вслед за ним совершенно неожиданно в дверях появился Завадский.

— Ты ль это, Семеныч, — лицо Жана расплылось в задорной мальчишеской улыбке. Казалось, он вдохнул в легкие солидную порцию элексира бодрости, в чем особенно нуждался. — Ну, прямо, явление Христа. Тебя-то мне не хватало. Только тебе разрешаю ругать меня, наставлять На путь истинный. Только тебе, Семеныч.

Затворив за собой дверь, Завадский стал разглядывать своего приятеля.

— Боже, — покачал он головой, — как они тебя обработали. Больно?

— Да ты садись, — Жан кивнул на стул. — Ты даже не представляешь до чего я рад тебя видеть.

— Пока гром не грянет, ты меня не вспомнишь, — Илья Семенович хитровато усмехнулся, усаживаясь. — Вот прочитал заметку «Покушение на следователя» и счел своим долгом навестить тебя. К тому же Ирина Яковлевна мне все уши прохрюкала, мол, беги, подбодри парнишку.

— Она у тебя мудрая.

— А ты, как я вижу, готовишься к бегу на длинную дистанцию на ходулях?

— Готовлюсь, — грустно вздохнул Жан. — Для начала пробую расшевелить правую ногу, с которой придется заключить временную сделку. Если циркачам удается научить животных разным трюкам, даже эквилибристике, то почему бы и мне не попробовать заново пройти школу ходьбы. Тут я

одновременно и дрессировщик, и подопытный, и экзаменатор.

Завадский наклонился, провел рукой по хромой ноге.

— Правильно мыслишь, дорогуша. Человек может все! Это, кажется, Горький очень метко подметил. И надолго тебя сюда упекли?

— А я убегу, — не задумываясь, ответил Жан. — Сбегу, если добровольно не отпустят.

— Я так и знал, что тебя ничем не удержать, — сказал Илья Семенович и стал выкладывать банки из плетеной авоськи. — Грибы. От Ирины Яковлевны. Поешь, пальчики оближешь. — Он снова коснулся раненой ноги. — Так раньше с войны раненных бойцов доставляли в лазарет.

— Только там знали с кем и за что дерутся, а тут… — Жан размашисто махнул рукой. — Что это все про меня? Я часто вспоминаю нашу последнюю беседу, копаюсь в ней и все время удивляюсь — пророческие слова ты говорил. И то, что Васина в камере прикончат, и то, что спишут все Г грехи на него. Так и было — как в воду глядел.

— И мне не давал покоя твой рассказ, я тоже долго раздумывал над ним, пока не посетила меня такая мысль: если будешь идти напролом и доказывать свою правоту, то с головой в пекло полезешь. Горячность — сестра пораженца. Тут хитрая политика нужна. Знаю, ты не захочешь по мелочевке ловить — тебе подавай рыбу покрупнее. Честно говоря, поражаюсь твой настырности, и это, не сомневаюсь, хорошее качество. Жизнь сама по себе не имеет смысла, если не наполнять ее интересным содержанием — переживанием, радостью, вдохновением, сердечной болью, умением признавать поражение и находить пути к победе… Вот и решил разделить с тобой всю эту чудовищную клоаку, в которую ты попал. Если, конечно, не возражаешь?