Книга Трясина, страница 243 – Борис Саркисов

— Но сын мой…

Движением руки Мидас дал понять, что он понял желание отца, но теперь его решение окончательное.

— Но, сын мой, я тебя не узнаю.

— Зато я тебя узнаю при новой встрече. А сейчас моя миссия подошла к промежуточному финишу. Я благодарен, что ты вызвал меня в свой мир. Не познав того, что довелось мне на Земле, я, наверное, не познал бы истинной цены свободы и благоденствия.

— Но ты действительно вернешься? — голос Колымея никогда не звучал так безнадежно и отреченно.

Мидас подошел к отцу и положил руку на его плечо.

— Я-то знаю, что такое иметь дьявола за плечами, — загадочно сказал он, — но это единственный враг, с ним ты должен сражаться.

Колымей натянуто улыбнулся.

— Без тебя трудно будет это сделать…

Но Мидас уже не слышал его. Он медленно брел по влажной траве прямо на болота. Колымей следил за его высокой темной фигурой, пока тот удалялся. Холодная волна пробежала по его коже, а мозг словно пронзила игла. Горело лицо, давила грудь, тряслись руки. Но он молчал, будто приказ на послушание получил от невидимого повелителя.

Колымей смотрел, как там, на болотах, чавкая по жиже, но не увязая в ней, двигался его сын — не спеша, гордо, уверенно. В желтом плаще и соломенной шляпе.

— Не уходи, вернись! — почти бесшумно шептали губы.

С каждым мигом мятежные чувства переполняли его душу, он чуть не плакал. Ему надо было так много сказать и объяснить Мидасу, но теперь говорить было некому. Он вновь теряет то, что мечтал обрести.

Мидас обернулся, помахал рукой. Но лица не было видно, будто кто-то стер его. Темнеющая фигура, казалось, вырастала и поднималась, как гигантская тень грозовой тучи. Потом Колымей увидел, как воспарил Мидас над болотами, как за его спиной зареял плащ, словно стяг, и полетел вместе со шляпой в тяжелые застойные воды. Осталась лишь сизая дымка. Ее подхватило ветром, и она неожиданно резко взметнулась и растворилась в небе.

46

Маркина хоронили на центральном городском кладбище, там, где предавали земле местную знать. С помпой, при почетном карауле, при большом скоплении людей. Последний путь всегда горек, но когда речь идет о тех, кто являет собой бескорыстный пример служения Отечеству, горше вдвойне. Всех сковало скорбное молчание, когда началась гражданская панихида. Ее открыл областной прокурор Пряхин. В надгробной речи Иван Гаврилович клялся, что отныне разгулу преступности будут противостоять все силы правопорядка. Говорил с пафосом, заверял, что память об убиенном навсегда сохранится в сердцах всех честных людей.

Жан, опустошенный и унылый, смотрел на эту процедуру, прислонившись плечом к одинокой сосне. Вокруг много свежих могил. На одних стояли пока маленькие металлические кресты, на других возвышались холмики, обложенные венками. Вот-вот появится еще один… Жану вдруг захотелось уйти, бежать куда глаза глядят, чтобы ничего не видеть, не слышать фарисейских речей, но не мог: велико было желание осознать, что происходит.

Он вытер лицо платком и снова бросил взгляд на многолюдную церемонию. Устроители траурного спектакля продолжали сменять друг друга, как бы состязаясь в красноречии. Момент требовал этого. Наполненный страстью набор слов слетал с уст холеного начальника городского отделения ФСБ Сергея Акимовича Говоркова, жирнобрюхого директора акционерного общества «Верхневолжсктара» Ивана Васильевича Карпухина, чопорного с грушевидной головой, глубоко выброшенным наружу подбородком и раздвоенным носом начальника городского отдела УВД Самсона Петровича Хорькова.