Книга Измена. Круиз для одинокой жены, страница 40 – Кира Арден

— Я вас не ненавижу, — говорю я. — Это самое страшное, что я могу вам сейчас сказать. Я вас вообще не чувствую. Вы для меня — закрытый эпизод. Я желаю вам, чтобы у вас однажды что-нибудь случилось — болезнь, потеря, бедность, не знаю — что-нибудь, что заставит вас один раз позвонить не папе, а кому-то рядом и попросить о помощи. И чтобы тот человек вам ответил «да». Это всё, чего я вам желаю. Без сарказма.

Она долго смотрит на меня. Потом, не говоря ни слова, отворачивается к окну.

Возвращаются Соколова и адвокат. Стенографистка с водой. Очная ставка продолжается ещё час, и я больше не смотрю на Диану — не из принципа, а потому что мне больше нечего ей сказать.

Когда я выхожу из кабинета в шесть вечера, я останавливаюсь в коридоре прокуратуры у окна, и мне очень хочется заплакать — но не от боли, а потому что внутри у меня впервые за восемь месяцев становится тихо.

Я достаю телефон. Открываю переписку с Артёмом. Пишу впервые за десять дней:

«Если хочешь — завтра в шесть, кафе „Жан-Жак“ на Никитском. Я приду одна».

Отправляю. Убираю телефон в сумку. Иду к выходу.

На следующий день, в первую пятницу сентября, я сижу в небольшом кафе на Патриарших прудах. Стол у окна, за которым я ещё студенткой назначала свои самые важные встречи. На столе — пустой бокал, в нём — последние капли утреннего капучино. За окном — начало осени, первые жёлтые листья на липах, женщины в лёгких плащах.

Я смотрю на часы. Без двух минут шесть.

Дверь кафе открывается. Входит он. В простой тёмной рубашке, без костюма и пиджака, с каким-то смешным бумажным пакетом в руке. Он похудел. У него новая, короткая стрижка. И взгляд другой — спокойный. Не тот сжатый, осаждённый, как был раньше.

Он подходит к моему столику, останавливается.

— Можно? — спрашивает он, и это слово мне нравится больше всех признаний в любви.

— Можно, — говорю я.

Он садится. Ставит бумажный пакет на свободный стул. И начинает рассказывать — тихо, подробно — как прошли эти три недели. Что спаслось, что не спаслось, кто остался работать с ним, кто ушёл к Вольскому. Как он вчера подал в Росреестр документы на регистрацию новой компании — маленькой, другой, с другим названием, на другом этаже, без единого наследия от прошлой жизни.

Я слушаю, и я в первый раз за очень долгое время смотрю на него, не сквозь роли, а напрямую: на чуть скошенную переносицу, на маленький шрам у виска, на тонкие морщинки в уголках глаз, которые обозначены теперь чуть глубже, чем были летом. Взрослый уставший мужчина, у которого позади шесть месяцев ада и впереди года три работы с нуля. И я.

Когда он заканчивает, я говорю:

— Что в пакете?

Он смеётся. Коротко. Впервые за всё время.

— Это моё разрешение на вход. Глупо, знаю.

Он разворачивает пакет. Внутри — большая, чуть помятая коробка с надписью «Печенье Гурьева. Углич». Тот самый магазинчик у церкви Царевича Димитрия, у которого мы тогда останавливались и куда мы с тобой так и не зашли, потому что мне позвонил муж, помнишь?

Я, кажется, снова начинаю плакать. Но это уже не больно.

— Помню, — говорю я.

Год спустя

Апрель следующего года.

Я стою на Северном речном вокзале — на том самом пирсе, с которого ровно двенадцать месяцев назад отплывала в круиз, «чтобы сбежать от себя». Надо мной — то же самое сказочное здание со шпилем. Передо мной — та же холодная, ещё зимняя Москва-река, неохотно вскрывающаяся от последних льдин. За спиной — город, который пережил меня и который я пережила.