Книга Мечник, Вернувшийся 1000 лет спустя. Том 12 ФИНАЛ, страница 51 – Андрей Ткачев, Оливер Ло

— Как добраться?

— От центральной площади прямо на юго-восток, по Медной улице до спуска к реке. Там свернёшь налево вдоль набережной, пройдёшь мимо складов рыботорговцев и упрёшься в здание с вывеской. Якорь золотой на синем фоне, не перепутаешь. Вечером и ночью они работают, днём закрыты.

Я поблагодарил, убрал коробок во внутренний карман новой куртки и поднялся наверх.

Леон сидел на койке, затачивая лезвие Ледяного Жала бруском, который он носил с собой с первого дня путешествия. Равномерные, длинные движения вдоль режущей кромки, отточенные до автоматизма. Катана блестела в свете масляной лампы, и по её поверхности пробегали мерцающие голубоватые отблески, реагируя на тепло ладони хозяина.

— Нашёл, — сказал я. — Портовый квартал, набережная. Игорный дом, карты, кости, стандартный набор. Идём с наступлением темноты.

Леон кивнул, убирая брусок, и посмотрел на Тень, дремавшего в углу.

— Его берём?

— Оставляем. Трёхголовый пёс размером с телёнка в портовом квартале — это вывеска с надписью «мы те самые путники, которых вы ищете». Пусть отдыхает и сторожит вещи.

Тень, услышав свое имя, приоткрыл один янтарный глаз на центральной голове, убедился, что непосредственной угрозы нет, и закрыл его обратно. Пёс, как всегда, здраво умел расставлять приоритеты.

Мы вышли из «Трёх Перьев» в сгустившихся сумерках, оставив Тень в запертой комнате с недвусмысленным приказом охранять и отдыхать. Серовато-синяя пелена накрыла Таэлор, и сквозь неё проступали огоньки магических фонарей на главных улицах.

Центральная часть города ещё жила полноценной вечерней жизнью: закрывались последние лавки, зажигались огни в тавернах, из распахнутых дверей ресторанов тянуло горячей едой и звоном столовых приборов. Патрули стражи мерно вышагивали по маршрутам, фонари на перекрёстках горели ровно и ярко.

По мере того как мы спускались к портовому кварталу по Медной улице, обстановка менялась. Дома теряли этажи, камень уступал место дереву с глинобитными вставками, а мостовая становилась неровной, с выбоинами и лужами вчерашнего дождя.

Фонари попадались реже, их тусклый свет едва выхватывал из темноты углы зданий и лица встречных прохожих. Народ здесь выглядел иначе: загорелые, обветренные лица речников и грузчиков, жилистые женщины с тяжёлыми корзинами, группки подвыпивших наёмников, бредущих из одного кабака в другой.

Над набережной висела смесь запахов речной воды, рыбы и просмоленных канатов.

Леон держался в полушаге за моим правым плечом, привычная дистанция, отработанная за месяцы совместных переходов. Его глаза привыкли к полумраку, зрачки расширились, и парень машинально контролировал углы и тёмные проёмы, мимо которых мы проходили. Хорошая привычка. Я не напоминал ему об этом, потому что лучшая привычка та, о которой не нужно напоминать.

Мы миновали приземистые склады рыботорговцев, от которых тянуло характерной кислой вонью протухшей чешуи и рассола, обогнули длинный ряд причалов с привязанными к ним плоскодонками и баржами и вышли на участок набережной, застроенный двухэтажными зданиями плотнее, чем остальная часть квартала.

«Золотой Якорь» я узнал по вывеске, точной копии рисунка со спичечного коробка: стилизованный якорь, обвитый золотой цепью, на фоне тёмно-синего щита. Вывеска висела над входом, подсвеченная двумя масляными фонарями, и свежая краска блестела в их пляшущем свете.