Книга Системный Друид. Том 3, страница 12 – Андрей Ткачев, Оливер Ло

Эдмон не злился. Злость была непродуктивной эмоцией, которую он выжег из себя к тридцати годам, когда принял графство от отца и обнаружил, что каждый золотой в казне обременён тремя обязательствами. Он анализировал. Взвешивал. Откладывал то, что не мог решить сейчас, и возвращался к нерешённому, когда обстоятельства менялись.

Обстоятельства менялись. Медленно, со скрипом, но менялись.

Год назад Райан пришёл к нему с предложением, изложенным коротко и по-деловому. Сын просил передать ему полномочия по решению «проблемы Предела», с доступом к ресурсам дома и свободой в выборе методов. Эдмон выслушал, задал три вопроса, получил три ответа и дал согласие.

Решение далось легче, чем должно было. Отчасти потому, что Райан, действительно, был способным, изобретательным и достаточно безжалостным для подобной задачи. Отчасти потому, что Эдмон устал от собственных неудач и хотел посмотреть, справится ли молодая кровь там, где опыт спасовал и он, возможно, из-за него же и не видел других решений. Отчасти потому, что передача задачи наследнику создавала удобную дистанцию: если что-то пойдёт не так, ответственность ляжет на чрезмерную самостоятельность молодого аристократа, а граф сохранит репутацию.

Эдмон ценил прагматизм выше любой добродетели.

Он знал, что Райан уже организовал две экспедиции в Предел, обе провалившиеся. Знал в общих чертах, без подробностей, которые сын выдавал дозированно, обёрнутыми в формулировки вроде «непредвиденные осложнения» и «корректировка подхода». Эдмон принимал эти формулировки без вопросов, понимая, что за ними скрываются потерянные люди, потраченные деньги и уязвлённое самолюбие наследника.

Неудачи были частью обучения и, разумеется, роста. Граф повторял это себе при каждом новом отчёте, и каждый раз фраза звучала чуть менее убедительно, как монета, теряющая блеск от слишком частого обращения.

Он поднялся из кресла, разминая затёкшую поясницу, и подошёл к окну. Каменный подоконник холодил ладони. Внизу, во дворе, караульные проверяли запоры на воротах, фонари на стенах разгорались мягким рунным светом, один за другим, обводя периметр замка ровной цепочкой огней. За стенами, на востоке, где небо ещё хранило остатки закатной меди, темнел лес. Огромный, тёмный и равнодушный к людским амбициям.

Граф смотрел на стену деревьев, и в его голове, привычной к колонкам цифр и политическим расчётам, шла работа иного рода.

Карьер приносил доход, но доход, обгрызенный затратами на безопасность. Мана-звери атаковали чаще, рабочие нервничали, текучка росла. Лес отвечал на вторжение так, как отвечал всегда: на языке клыков и когтей, на языке троп, которые вдруг заводили в болото, на языке деревьев, падающих поперёк дорог после тихой безветренной ночи.

Пока старик контролировал Предел, лес оставался единым организмом, способным координировать ответ на любую угрозу. Мана-звери нападали согласованно, словно получая приказы. Тропы менялись, перекрываясь упавшими деревьями и размытыми бродами. Ловушки, поставленные охотниками, оказывались разряженными к утру, хотя ни один зверь к ним не приближался. Источники маны, питавшие карьер, пульсировали неровно, будто кто-то регулировал подачу, как крестьянин регулирует поток воды в канаве, открывая и закрывая заслонку.