Книга Законник Российской Империи, страница 123 – Андрей Ткачев, Оливер Ло

Мы с Валентином поднялись на сцену. Там уже стояли два небольших стола, на каждом из которых лежали стопка листов бумаги, перья и чернильницы. Рядом с каждым столом стоял стул.

— Господа, займите свои места, — сказал ведущий, указывая на столы. — Сейчас мы объявим тему, на которую вам предстоит создать свои поэтические шедевры.

Я сел за свой стол, оглядев молодых аристократов. Все до единого собрались у сцены. Левински уже наглым образом приобнимал какую-то весьма красивую барышню с недурными формами. Сложно было игнорировать очевидное.

Встретив мой взгляд, он широко улыбнулся и показал мне палец вверх. Похоже, усачу понравилось, как я привлек к себе внимание. Тем более это не обычная дуэль, в которой мы с ним сражались — здесь требуется иной подход.

Зал гудел от предвкушения, словно улей, потревоженный неосторожным медведем. Аристократы шептались и бросали на нас любопытные взгляды. Их глаза блестели от волнения.

Мужчина во фраке, стоявший на сцене, прокашлялся, привлекая внимание публики. Его голос, глубокий и звучный, разнесся по залу, заставляя даже самых болтливых гостей замолчать.

— Дамы и господа! — произнес он с театральной торжественностью. — Настало время объявить тему нашей поэтической дуэли.

Он сделал эффектную паузу, обводя взглядом притихший зал. Я мог поклясться, что слышу, как колотятся сердца присутствующих от предвкушения. Вот что значит публика, живущая без интернета и телевидения.

— Тема сегодняшнего вечера… — он снова выдержал паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, — «Грустная лирика»!

По залу пронесся восхищенный вздох. Кто-то даже захлопал в ладоши, словно ждал именно этой темы.

— У вас будет десять минут, — продолжил мужчина, — чтобы сочинить стихотворение на эту тему. Важно соблюдать рифму и размер. Нужно не менее трех строф или двенадцати строк.

Тут внезапно мужчина выпрямился, расправил плечи и с важным видом наконец представился:

— Меня зовут Игнатий Петрович Зарубин, я архивариус главной столичной библиотеки, и сегодня я рассужу, кто из вас, молодые люди, был более талантлив и грамотен. Собравшиеся могут подтвердить, что в моей экспертности в этом вопросе можно не сомневаться, так что судейство будет честным. А теперь… начали!

Как только прозвучало последнее слово, Валентин набросился на бумагу, словно голодный пес на кость. Его перо заскрипело по листу, оставляя за собой широкие, размашистые следы. Он писал с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь, периодически картинно прикладывая руку ко лбу и закатывая глаза, изображая творческие муки.

Смешно.

Я же сидел неподвижно, наблюдая за этим представлением. Мой взгляд скользил по залу, отмечая реакцию публики. Многие перешептывались, бросая на меня недоуменные взгляды. Я слышал обрывки их разговоров:

— Почему он не пишет?

— Может, он не умеет?

— Бедняга, он опозорится… Зачем он вообще бросил Строгову вызов?

Тем временем Валентин продолжал свое представление. Он комкал исписанные листы, театрально вздыхал и хватался за голову, словно пытаясь выдавить из нее последние капли вдохновения. Его действия напоминали мне плохую пародию на творческий процесс, и я едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

Прошло уже минут пять, а я все еще не притронулся к перу. Зал гудел от напряжения. Я чувствовал на себе взгляды сотен глаз, полные любопытства и недоумения. Даже Игнатий Петрович, то и дело поглядывал на меня с беспокойством.