Книга Арсенал Регрессора. Том 4, страница 138 – Оливер Ло

— Бельё, — сказала она, вернувшись за штору в очередной раз.

— Что?

— Мне нужно нижнее бельё, Костя. Или ты хочешь, чтобы я носила твои боксёры всю оставшуюся вечность?

Она вышла уже в своей одежде, с горой вещей в руках, и направилась к секции, в которую я предпочёл бы не заходить при свидетелях. Консультантка резво подхватила часть ноши и засеменила следом, а я поплёлся замыкающим, чувствуя себя вьючным животным при караване, у которого отобрали право голоса.

Секция нижнего белья встретила нас мягким освещением и вешалками. Тамамо двигалась между стойками, касаясь ткани кончиками пальцев, и алые ноготки мелькали среди чёрного кружева, как язычки пламени.

— Вот этот, — она подняла комплект, полупрозрачный, с мелкой вышивкой. — И этот. И… о.

Она замерла, держа что-то тёмно-бордовое, и повернулась ко мне. Я знал эту ухмылку — именно так она выглядела в Искажениях перед тем, как устроить что-нибудь, о чём я потом жалел.

— Мне нужно мнение мужчины.

— Бери всё, я подожду у кассы.

— Нет-нет-нет, — она покачала пальцем, и золото в её глазах заиграло кошачьим весельем. — Мнение мужчины, Костя. Конкретного мужчины. В примерочной.

— Тамамо.

— Что? — брови изобразили невинное удивление. — Кабинки закрытые, шторка плотная. Ты же не боишься?

— Я не боюсь. Я пытаюсь сохранить достоинство.

— Какое достоинство? Ты однажды влетел в мой паланкин на крюке, запутавшись в моих хвостах. Поезд ушёл давно.

Консультантка вдруг оказалась очень занята перевешиванием чего-то на дальней стойке, старательно делая вид, что не слышит ни слова.

Лисица перекинула через руку три комплекта, развернулась на каблуках и двинулась к примерочным. На полпути оглянулась, и во взгляде я заметил вызов с обещанием, от которого у меня пересохло во рту.

— Ну?

Я пошёл за ней. Когда девятихвостая кицунэ куда-то зовёт — либо беги, либо подчиняйся, а бежать мне было некуда.

Кабинка оказалась просторнее, чем я ожидал, с зеркалом во всю стену и мягким ковром под ногами, но когда она задёрнула штору и повернулась ко мне, стенки будто сдвинулись, а воздух стал гуще. Сладкий цветочный запах, к которому я давно привык в обычной жизни, вдруг саданул по нервам с новой силой.

— Садись, — она кивнула на банкетку у стены.

— Я могу просто…

— Садись.

Я сел.

Тамамо повесила комплекты на крючок и посмотрела на меня в зеркало. Отражение поймало её глаза, тёмные ресницы, тень усмешки на губах. Пальцы с алыми ноготками потянулись к верхней пуговице блузки.

Первая пуговица. Ключицы — тонкие, точёные, с родинкой у правой.

Вторая. Ложбинка между грудей, край чёрного бра, надетого утром.

Она наблюдала за мной через зеркало, и расплавленное золото в радужках густело с каждой секундой. Не торопилась, каждое движение было растянуто, кицунэ, прожившая века и знавшая, что предвкушение бьёт сильнее кульминации.

Третья пуговица. Блузка разошлась, обнажив живот с мягким рельефом мышц, и Тамамо позволила ткани стечь с плеч одним текучим жестом. Молочная кожа в тёплом свете казалась фарфоровой, и я заметил, как по ней побежали мурашки — от моего взгляда или от прохлады, не разобрать.

Она так и не обернулась. Работала на отражение, и мне оставалось только смотреть, как её пальцы расстегнули молнию юбки, как ткань поехала по бёдрам, как она переступила через неё, оставшись в одном бра и кружевных трусиках, закрывавших ровно столько, сколько нужно, чтобы сводить с ума.