Книга Охотник на творцов, страница 105 – Александр Лобанов

— А если ты не заткнёшься, то мою руку сведёт судорогой, и ты уже не сможешь болтать, — огрызнулся Алексей, но всё же заставил себя глубоко вдохнуть и выдохнуть, после чего продолжил: — Кроме того, твоя угроза запоздала. Художник как минимум подозревает о нашем сотрудничестве, вот почему послал меня за тобой — проверить лояльность.

— И если бы ты хоть как-то помог мне, то тебе бы шею свернули за меня. И наверняка слушали все переговоры через наруч…

Алексей не ответил, но и говорил я больше для себя, краем глаза заметив, как в стороне остаётся коридор с гримёрками, откуда доносился гул репетиций и мат ругани. Я ни в коей мере не мог винить Алексея: инстинкт самосохранения очень силён, а мы даже не друзья, чтобы он ради меня рисковал.

С этой стороны более чем логично его одновременная игра в доброго и злого переговорщика ранее: его люди стреляют на поражение — если убьют, то я не сболтну лишнего, а виноваты исполнители-дуболомы; если он сумеет меня уговорить сдаться — то он выполнит приказ Художника. Логично и просто.

Я вообще спокойно отношусь к предательствам. Во-первых, свободу воли ещё никто не отменял. Во-вторых, в любом предательстве виноват ты сам. Нет, уважаемый читатель, не тем, что спровоцировал его своим действием или бездействием… хотя и такое бывает. Скорее тем фактом, что ошибся в человеке и доверился — ты сам виноват, раз плохо разобрался в человеке и раскрыл ему слабые точки. В силу этого вместо того, чтобы обижаться, стоит просто принять человека со всеми его пороками и суметь воспользоваться. И пороками, и человеком.

Это относится ко всем… кроме Брута. Он просто сволочь.

— Тебе в любом случае придется купить моё молчание, — заметил я невзначай, когда мы пролетели мимо примерочной. От быстрого взгляда на костюмы меня замутило от пестроты, но мы стремительно пронеслись дальше к помещениям ещё глубже за сценой.

— Он вполне может купить свою жизнь за твою шкуру, ты его знаешь, — поддержал меня Брут. — Но если ты дашь шанс тебе поверить…

— Гребанный вымогатель. Одни проблемы от тебя! — сквозь зубы прошипел Маргинал-Алексей и вложил мне в руку крошечную заточенную монетку, какой карманники обычно потрошат сумки. Хоть и крошечная, но перерезать пластик хватит. Да и в качестве оружия может пригодиться.

Наконец, мы остановились у потёртой двери с чуть кривоватой надписью: «Директор». И Алексей, осторожно постучав, уверенно открыл дверь и на полшага зашёл, выпалив:

— Господин Финт, я привел Редактора. Что прикажете?

— Введи его, — приказал глубокий грудной голос и меня «вежливо» втолкнули в помещение.

Кабинет оказался средних размеров и пропах чем-то смолянисто-горьким. Единственное окно выходило на улицу и оказалось заклеено бумажным скотчем по периметру старой деревянной рамы. На подоконнике три горшка с двумя чуть подвядшими, однако живыми цветами. С противоположной от окна стороны несколько шкафов, заполненных старинными картонными папками. Парочка обогревателей. За спиной Художника на стене грамоты, благодарности, даже полка с наградами театра. И эпицентром комнаты выступал широкий стол с расстеленной картой, наполовину заваленной рабочими бумагами. Именно за ним и восседал Художник.

Но взгляд упирался в сидевшего за столом. Поджарый мужчина лет пятидесяти, в строгом костюме. Абсолютно лысый. Но это вызывало не улыбку, а понимание, что блестящая лысина на чуть склоненной голове — это зеркало, в котором отражались последние мгновения многих неудачников. И взгляд, полный холодной уверенности в себе. Художник Финт. Без единой татуировки.