Книга Пламя ада, страница 25 – Кармен Мола

Многие уже ушли, и я тоже стал собираться. Было почти за полночь, когда я направился к дверям кафе, но тут он неожиданно окликнул меня по имени.

— Ты изменился, но я узнал давнего приятеля, рядом с которым спал на улице и шатался по закоулкам Мадрида. Годы идут, а мы остаемся прежними.

Кусочки мозаики вдруг встали на свои места, и меня охватила радость. Я рос сиротой: моей единственной семьей были беспризорники, с которыми я познакомился в раннем детстве. Мы вместе воровали по мелочи, выпрашивали черствый хлеб, удирали от гвардейцев и пили вино, несмотря на наш юный возраст. Очевидно, по прошествии лет нам обоим посчастливилось осуществить мечты о лучшей жизни, как очевидно было и то, что он поднялся выше меня и лучше скрывает отпечаток, наложенный не самым благополучным началом жизни.

— Здесь неподалеку есть таверна, где мы можем спокойно поговорить.

Я понял, почему он предложил перейти в другое место: в этих краях не стоило показывать, кем ты был прежде. В кафе наше истинное происхождение было бы воспринято как признаки заразной болезни, которые заставили бы окружающих сторониться нас.

Мы покинули это заведение для буржуа, и я последовал вслед за ним по неприглядным переулкам, напоминавшим те, в которых мы встречались детьми неподалеку от порта Мадрида. Мы вошли в таверну, и сидевшие там матросы с любопытством посмотрели на нас, но вскоре потеряли к нам интерес и вернулись к своим делам. Над огнем томился котел, негритянка помешивала содержимое деревянной ложкой, поднимая волну, подобную той, которую Нептун мог бы вызвать в океане.

Взяв бутылку рома и два стакана, мы погрузились в воспоминания. Словно снимая чехлы с мебели в оставленном жильцами доме, мы заговорили о том, каким чудом нам удалось выжить в детстве. Не знаю, что готовила кухарка, но воздух в таверне становился все гуще от аромата похлебки, как и наша беседа, щедро сдобренная ромом. Один из моряков закричал из своего угла: «Carabalí con su maña, mata ngulo día domingo», а после разразился хохотом. Речь африканцев была по-прежнему непонятна для меня. Помнится, в таверну еще забежал петух, удиравший от голого чернокожего мальчишки…

Голос моего спутника притягивал меня точно магнит. Он звучал все ниже и мрачнее. Может, дело было в роме, но у меня создалось ощущение, будто мы вдвоем постепенно опускаемся в бездну, в то время как происходящее в таверне теряет свои очертания. «Когда мы виделись в последний раз?» – спросил я его. «У Пуэрта-де-Моро. Ты отказался идти воровать кошельки на Пуэрта-дель-Соль. В глубине души ты принял верное решение».

Пока мы выпивали, к нам подошла кухарка с чашками горячего бульона. Она настояла, чтобы мы отведали его. Меня обдало жаром, и только тогда я обратил внимание, что матрос, чей крик я слышал ранее, лежал на опилках без сознания, а петуха выпотрошили и повесили над котлом.

Мой спутник не позволил беседе сойти на нет и снова завладел моим вниманием. Он поведал мне, что в тот день, когда мы виделись в последний раз, им с Меченым удалось украсть туго набитый кошелек. Денег хватило на то, чтобы неделю жить как короли: они ели в тавернах и играли в карты на деньги, пока снова не оказались на улице с пустыми карманами и животами. Тогда они попытались ограбить церковь Сан-Хинес на улице Ареналь, и в этот раз их поймали гвардейцы. Моего собеседника отправили в монастырь, где он обучился всему, и даже латыни. Пока он рассказывал, мне вдруг подумалось, что, хоть наши жизни и шли параллельно и никак не пересекались, в них случались похожие события. Меченому повезло куда меньше: сперва его избили гвардейцы, а затем он был вынужден стать слугой слепого старика, бывшего зубодера.