Книга Пламя ада, страница 54 – Кармен Мола

— Но это несправедливо.

— На этом острове полно гораздо бо́льшей несправедливости, уж поверь. Иногда я думаю, что неплохо было бы поставить пьесу о жизни рабов, даже если бы в ней сыграла белая женщина.

Леонор с удивлением посмотрела на Амалию. Она всегда была веселой и беззаботной, но сейчас в ее голосе слышалась грусть – та, что обычно скрывает тяжесть на душе.

— Мы живем в одном из тех мест, где рабство узаконено, – проговорила Амалия. – Есть люди, которые относятся к африканцам как к животным, которых забивают, когда они стареют и больше не могут работать. Некоторые причиняют им боль только потому, что это позволено. Мы очень далеки от того, чтобы видеть чернокожих актрис на сцене.

Внезапно Леонор осенило – будто части целого наконец соединились. Кандидо рассказывал, что Коллантес занимал видное положение в городе на Юге Соединенных Штатов, и люди, которые жили там, не хотели расставаться с рабовладением. «Кто-то наверняка обрадуется его смерти», – сказал Кандидо.

— Коллантес был одним из таких людей, – произнесла Леонор. – Поэтому тебе его не жаль.

— На этом острове тоже идет революция, Леонор. Она мало чем отличается от той, что в Испании, просто ведется другими способами. Здесь не бывает открытых сражений.

Больше Амалия ничего не говорила на эту тему. Она вернулась к карете, где ждал Рикардо, ее раб. Леонор не хотелось думать, что Амалия имеет какое-то отношение к пожару, но ею снова овладело чувство беспомощности, которое она испытала во время плавания на корабле. Она снова стала игрушкой в руках судьбы. Революция, которая свела ее с Мауро, в конце концов заставила ее покинуть Испанию. Теперь, оказавшись на острове, она чувствовала себя во власти иных сил.

Леонор не знала, почему ей вдруг стало казаться, будто эти силы тоже как-то повлияют на ее жизнь.

Сахарный завод «Магнолия» работал с точностью часового механизма. В четыре часа утра раздавались девять ударов колокола – работники вставали и, съев тарелку риса с бобами, отправлялись на поле, где перед ними простиралось бескрайнее море сахарного тростника. Сколько бы времени они здесь ни провели, сколько бы снопов сахарного тростника ни связали, на следующий день все повторялось снова. Море было бескрайним. В одиннадцать объявляли перерыв, чтобы перекусить вяленым мясом, корнеплодами и хлебом, а после вновь брались за работу.

Никто не отлынивал – кнут Бидаче всегда был готов нанести удар, он поднимался и опускался до самой темноты. Когда в сумерках звучал колокольный звон, измученные работники брели к своим баракам. Их руки были покрыты волдырями и ссадинами от листьев тростника. Как только последний раб заходил в барак, Рамирес задвигал засов, запирая их снаружи. Сон не приносил облегчения, утром люди вставали разбитыми, а впереди их ждал очередной день каторжного труда.

Мауро пытался думать по ночам о Леонор. Он закрывал глаза под неровное дыхание Томасиньо и других галисийцев и вспоминал о ней, но это давалось ему все труднее. Лицо Леонор становилось размытым, как туман, детали постепенно стирались из памяти. Сны превращались в кошмары. В них Мауро бежал с плантации к возвышавшимся за нею горам, Рамирес бросался в погоню, а вслед за ним и Бидаче верхом на лошади. Ударом хлыста или выстрелом управляющий сшибал Мауро с ног и бил кнутом до тех пор, пока тот не терял сознание.