Книга Как ко мне сватался Ветер, страница 61 – Даха Тараторина

Мне пятнадцать. Я стою на площади, судорожно цепляясь за юбку матери, а она неотрывно смотрит на помост. Туда, куда с небес спустился монстр. Его слова звучат как шутка. Кажется, я вот-вот очнусь ото сна, потому что такое не может происходить наяву.

– Я хочу жену этого идиота.

И никто (никто!) не вступается за нас. Она делает шаг, и из онемевших пальцев выскальзывает спасительный край юбки.

– Не-е-е-ет! Мама!

Кажется, я кричу. Кричу и умоляю о помощи, но никто не отзывается. Никто не слышит… не слушает. Никому нет дела.

Я справлюсь сама. Мне не нужна помощь.

– Забери меня! Я расплачусь за отца.

— С-с-с! Зар-р-раза!

Капли крови выступили на ладонях, и растение жадно впитало их. Кажется, ногу проще отрезать, чем высвободить из смертельных объятий. Вьюнок норовил опутать меня коконом, как гусеницу. И, если бы я не распускала все новые и новые петли, уже преуспел бы.

В горах выживать тяжело. Земля не держит тепла, и лишь из самой ее глубины можно высосать немного влаги. Безжизненные камни, здесь, наверху, еще и покрытые тончайшей коркой льда, – единственное, чему нипочем жестокая чистота небес.

— Я тебе не по зубам!

Тут я ошиблась: зубов у существа и не было. Лишившись солнечного тепла и жира удобрений, горные сорняки нашли другую пищу: они подстерегали грызунов и птиц, польстившихся на редкую зелень, обвивали и переваривали, питаясь кровью вместо дождя. Хорошо, что тогда я не знала этого. Ведь иначе нипочем не решилась бы на то, что спасло мне жизнь. У вьюнка зубов не было, но у меня-то они имелись! Я стиснула челюсти на бледно-зеленом теле побега, и тот заметался, не ожидая такой прыти от попавшей в силки птички.

Мне шестнадцать. Папы не стало совсем недавно, и непривычные к работе руки краснеют от мозолей. Я сижу среди грядок и утираю сопли, смешанные со слезами. Бледная ладонь быстро покрывается волдырями, а проклятый сорняк так и сидит, замаскировавшись среди моркови.

– Мама!

Вдова промакивает рукавом потный лоб, глаза ее блестят: она тоже предпочла бы перекинуть эту заботу на плечи слуг, но мы больше не можем себе их позволить.

– Ну что?! Что?! Что еще тебе от меня нужно?! – болезненно вскрикивает она, точно это я виновата в том, что папы больше нет.

– Мне больно, мама… – шепчу я.

– Не выдумывай! – Она поджимает губы и возвращается к делам, буркнув напоследок: – Справишься.

Я хватаюсь за игольчатые листья. Пусть будет больно, пусть полопаются волдыри, пусть потечет кровь! Тогда она заметит, она поймет, что мне тоже страшно…

В первое мгновение трава кажется пушистой, но тонкие иглы, которыми усыпаны листья, острыми крючьями цепляются за кожу, и выдрать их можно только с кусочком живого мяса. Я стискиваю руки сильнее, упираюсь в грядку, откидываясь всем весом… Сначала он трещит: вот-вот оторвется вершок, а корни так и останутся разъедать грунт и мешать росту урожая. А потом он поддается и идет вверх. Я кувыркаюсь назад, сминая поросль на соседней грядке. Ладони горят, но победно сжимают проклятую травину с длиннющим, тонким, но полностью вырванным корнем.

– Куда! Свеклу помнешь, бестолочь! – кричит мама, и я испуганно вскакиваю, опускаю голову и, сцепив зубы, хватаюсь за следующий сорняк.

— Р-р-р-р!

Я рычала, как дикий зверь, меж губ сочилась кислая густая жижа, текшая по жилам растения. Не стану звать Полоха на помощь! Подумаешь, сорняк! Я таких уже немало выкорчевала из грядок! Я сильнее сжала зубы, вцепилась в стебли обмякшей раненой твари, потянула, откинувшись назад всем телом…