Книга Брат мужа. Сожженная в его любви, страница 35 – Иман Кальби

В один из дней мы с Разият разучивали гаммы — скучное, но необходимое упражнение — когда девочка вдруг замерла, прислушиваясь.

— Тише, — шепнула она, поднимая палец.

Я перестала играть. В тишине стало слышно, как за стеной, в кабинете Шахбана, кто-то ходит. Тяжелые шаги. Его шаги.

Разият лукаво улыбнулась.

— Он всегда так делает. Приходит в кабинет, когда мы занимаемся. Сидит и слушает. Только ты не говори ему, что я тебе посплетничала…

— Откуда ты знаешь? — мое сердце забилось со страшной силой…

— Я видела. Однажды зашла к нему за учебниками, когда ты играла, а он сидит в кресле, глаза закрыл, и улыбается. А потом сказал, чтобы я не болтала. — Она понизила голос до заговорщицкого шепота. — И еще просил, чтобы я каждый день звала тебя играть. Сказал, что ему нравится, как ты играешь. И чтобы я тебя уговаривала, если ты отказываешься.

У меня перехватило дыхание.

— Он… просил тебя?

Ага. Сказал, что это наш с ним секрет. Но я тебе рассказываю, потому что ты хорошая.

Я не знала, что сказать. Сердце стучало где-то в горле, и я чувствовала, как щеки заливает краской.

Он просит дочь уговаривать меня играть. Он приходит в кабинет и слушает…

Я вспомнила ту ночь. Его губы на моих. Его шепот: «Что мне с тобой делать, Элиза?»…

Иногда мне казалось, что я горела… Я продолжала гореть, но теперь это был огонь другого рода… По сути два месяца… только два месяца нам осталось быть под одной крышей…

Сегодня выдался теплый день. Первый по-настоящему весенний день, когда горы кажутся не суровыми стражами, а добрыми великанами, охраняющими долину.

Разият уговорила меня выйти в сад.

— Ты все время сидишь в комнате! — возмущалась она. — Солнце, воздух, Элиза! Тебе полезно!

Я сдалась.

Мы гуляли больше двух часов. Обсуждали Бетховена и Баха, спорили о том, что сложнее — играть по нотам или на слух, и смеялись над неуклюжим котом, который пытался поймать бабочку и кубарем скатился с каменной подпорки.

Я не заметила, как начало вечереть.

— Рази, нам пора, — сказала я, глядя на розовеющее небо. — Уже поздно.

— Еще немного! — взмолилась она. — Ну пожалуйста! Завтра у меня контрольная по математике, и я не смогу гулять!

Я сдалась снова. И мы просидели в саду до тех пор, пока на небе не зажглись первые звезды.

В дом я возвращалась уставшая, но счастливая. Впервые за долгое время мне было легко. Почти.

Я поднялась на второй этаж, прошла по коридору и толкнула дверь спальни.

И замерла на пороге.

Свет в комнате не горел, но лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, заливал все серебристым сиянием…

Шахбан стоял у моей — нет, его — кровати. Спиной ко мне. Он не слышал, как я вошла — или не хотел слышать.

Он склонился над постелью. Его лицо было утоплено в подушку, туда, где я спала каждую ночь. Туда, где мои волосы оставляли свой запах.

Он вдыхал. Медленно, глубоко, как человек, который умирает от жажды и наконец нашел воду.

У меня подкосились ноги…

Я прислонилась к косяку, боясь пошевелиться, боясь дышать. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.

Он нюхал мою подушку.

Он нюхал место, где я спала.

Мужчина, который мог иметь любую женщину. Который, говорят, возил с собой в командировки красавиц из столицы. Который не знает отказа. Который смотрит на меня тяжелым, темным взглядом за обедом, но никогда теперь не подходит ближе, чем на шаг.