Книга Аничкина иколе, страница 126 – Евгения Якушина

— Вы вправе иметь свое мнение, Алексей Петрович, – холодно произнёс Руднев. – И я не имею желания дискутировать с вами. Возможно, из-за чистоплюйства, как вы изволили выразиться. Но я хочу знать, что вы намерены предпринять в отношении светлейшего князя Юрьевского?

— Я передам его в руки государя. Надеюсь, у вас нет причин сомневаться в том, что Его императорское величество не оставит дело?

— Разумеется, ваше превосходительство, – Руднев коротко кивнул и, более не произнеся ни слова, покинул кабинет чиновника Особого отдела Департамента полиции.

Золотую патину сентября смыло холодным октябрьским дождём. Солнечные краски ранней северной осени потускнели и подёрнулись серой туманной пеленой. В столице сделалось холодно, ветрено и сыро.

Мелкий настырный дождь, не прекращавшийся с середины прошлого дня, навязчиво царапал окно больничной палаты, в которой уж какую неделю лежал Белецкий. Дождь этот, по чести сказать, не так уж и отличался от московского, но Белецкому он казался совершенно иным, каким-то особенно тягостным и унылым, буквально высасывающим душу. Белецкому и без этого дождя было тоскливо от непомерно долгого пребывания на больничной койке, а кислая Петербуржская погода и вовсе вгоняла его в меланхолию.

Из мрачного настроения Белецкого вывело появление Руднева.

С того момента, как тайна Аничкиной иколе была раскрыта, и судьба преступников была передана в августейшие руки, Дмитрий Николаевич практически всё время проводил подле своего раненого друга, демонстрируя ту преданность, которая, хотя и всегда была в нём, но в обычное время крайне редко проявлялась.

— Сегодня ты выглядишь лучше, – заметил Дмитрий Николаевич, пододвигая стул и садясь напротив Белецкого.

Раненый и впрямь выглядел совсем неплохо. Несмотря на бинты и усилившуюся худобу, Белецкий производил впечатление человека, явно идущего на поправку и всячески желавшего ускорить этот процесс. Его лицо, сделавшееся за эти недели буквально костлявым, было чисто выбрито, он был аккуратно подстрижен и причёсан. Зеленоватые глаза Белецкого смотрели живо и вполне бодро.

— Не подхалимничайте, Дмитрий Николаевич, – с наигранной строгостью ответил Белецкий. – Я ведь знаю, что в душе вы страшитесь того дня, когда меня наконец отсюда выпустят. Как только это произойдёт, у вас уже не будет возможности бессовестно манкировать тренировки.

— Ты меня раскусил! – рассмеялся Руднев и положил перед Белецким коробку с шоколадными конфетами. – Но я не только подхалим, я ещё и взяткодатель.

Белецкий открыл коробку и с наслаждением положил в рот конфету.

— Ладно, вы меня купили! – признался он.

Белецкий был сластёной, и эта его слабость, столь не сочетавшаяся с его строгим хладнокровным характером, всю жизнь удивляла и забавляла Руднева.

— Какие новости? – спросил Белецкий, ухватив вторую конфету.

Руднев вынул из кармана пачку конвертов.

— Тимофей Кондратьевич переслал тебе очередную партию корреспонденции с Пречистенки. Пишет, что без тебя уж умаялся с хозяйством и дождаться не может твоего возвращения.

Белецкий привычно принялся раскладывать письма на несколько стопок.

— Дмитрий Николаевич, вы бы хоть свои-то личные выбрали, – проворчал он.

Руднев беззаботно отмахнулся.

— Сам разбирайся, Белецкий. Ты же секретарь, так что не отлынивай, – Дмитрий Николаевич продолжал делиться новостями. – Терентьев пишет, что тоже очень ждёт нашего возвращения, что у него какое-то там новое дело, из-за которого он постоянно ругается с Мойсеенко…