Книга Аничкина иколе, страница 82 – Евгения Якушина

Руднев заскочил следом. Серый человечек впрыгнул на облучок рядом с кучером.

— Гони! – заорал Дмитрий Николаевич, зажимая рукой рану Белецкого, казавшуюся бо́льшей. – Гони!

Коляска рванула с места, кучер и серый человечек свирепо материли зевак.

— Белецкий, не смей умирать! Не смей, слышишь! – иступлено прошептал Руднев, а после начал молиться. – Отче наш, Иже еси на небесех..!

Уронив голову на руки, Дмитрий Николаевич сидел на жесткой скамье в приемном покое хирургического отделения Обуховской больницы и ждал. С того момента, как стрелок в старой студенческой шинели поднял свой револьвер, время скомкалось, а местами будто бы и вовсе разорвалось, так что Руднев не в силах был соединить в памяти отдельные фрагменты произошедших событий.

Он не помнил, как они доехали до больницы, да и в ней самой опамятовался, лишь когда сестра милосердия отвела его к рукомойнику смыть с себя кровь. Сердобольная женщина говорила ему какие-то слова утешения, принесла жидкого, но нестерпимо горячего чая и сунула в руки молитвослов с молитвами за здравие и за упокой.

Молиться Дмитрий Николаевич к тому моменту был уже не способен. Его душу выкручивало чувство всеобъемлющей вины. Он казнил себя за то, что согласился на это дело, что привез Белецкого в ненавистный для того Петербург, что сперва доверился Ярцеву и позволил втянуть себя в мутную непонятную игру, а потом – не доверился и отказался от экипажа, возможно спасительного, что дал себе волю прийти в такое бешенство, что позабыл об опасности и не заметил её с десяти шагов, и что, уж и заметив, не успел ничего сделать, а Белецкий, напротив – успел.

Несколько раз Руднев пытался встряхнуть себя и заставить восстановить в голове картину случившегося, но хватало его ненадолго. Мысли возвращались к Белецкому, истекающему кровью на его руках, и Дмитрий Николаевич соскальзывал в бездну беспросветного отчаяния. Однако в те мгновения, когда мысли его прояснялись, и память с фотографической точностью восстанавливала увиденное, он чувствовал, что никак не может ухватить какую-то важную деталь, которую его замутненное горем сознание отказывалось распознать и понять.

Дмитрий Николаевич раз за разом прокручивал в голове те драматические секунды на Екатерининском канале. Он видел доставшего револьвер стрелка, которого тут же заслонил собой Белецкий. Видел кинувшихся от парадной Ярцева нескольких человек, тоже доставших оружие и открывших стрельбу по нападавшему, а после разгонявших напуганных прохожих и шарахающихся извозчиков, давая проехать экипажу с раненым.

Эти же люди с Екатерининского позже появились в больнице: суетились, о чём-то переговаривались с врачами и сёстрами, но к Рудневу не подходили, а лишь поглядывали на него профессионально бесстрастными взглядами. Дмитрий Николаевич понимал, что это были агенты Особого отдела, и что, по всей видимости, они были приставлены Ярцевым для его охраны и охраны Белецкого, но ни облегчения, ни раздражения от этого факта не испытывал. Ему было сейчас всё равно. Все его душевные силы сосредоточились на мучительном ожидании вердикта врачей.

Наконец, к нему вышел доктор. Немолодой уже человек с хмурым усталым лицом, седой аккуратной бородкой, топорщащимися жёлтыми от табака усами и длинным горбатым носом, на кончик которого были сдвинуты маленькие круглые очочки. На докторе был заляпанный кровью халат и натянутая до бровей кипенно-белая шапочка.