Книга Яшмовый Ульгень. За седьмой печатью. Серия «Приключения Руднева», страница 115 – Евгения Якушина

— Откуда это у вас? – спросил сыщик и отдал листовку Рудневу.

— Вчера товарищи в университете дали.

Дмитрий Николаевич пробежал листовку глазами.

— Белецкий, – обратился он к бывшему наставнику, безмолвно подпирающему подоконник в течение всего разговора, – в моем столе лежит листовка с Семеновского кладбища, пожалуйста, принеси.

Белецкий всё так же молча удалился и вернулся, неся бумагу.

Дмитрий Николаевич разложил обе листовке на столе.

— Печатали в одной типографии, – сказал он, разглядывая их несколько секунд. – Заголовок не набирали, он отпечатан линотипом. Видите, дефекты на буквах повторяются здесь и здесь? И наборщик один и тот же работал, характерное размещение абзацев и заглавных букв.

— Это подтверждает связь Малахии с листовками на лекции и дает зыбкий намёк на его связь с кладбищем и убийством женщин, – заключил Терентьев.

— Слежка за мной тоже дает такой намёк, – вставил до сих пор молчавший Белецкий.

— Да, но пока это всё за уши притянуто! А с покушениями на бульваре совсем никакой ясности, – покачал головой сыщик. – Остается надеяться, что ваш друг Никитин видел того, кто в него стрелял, и расскажет нам, когда очнётся.

— Он не разглядел бы убийцу, даже если бы тот в него с пяти шагов целился, – возразил Руднев. – Арсений очень близорук и разбил свои очки во время демонстрации.

— Это обрывает ещё одну ниточку, – ещё более помрачнел Терентьев, – Пётр Семенович, вам есть что нам ещё рассказать?

Кормушин отрицательно мотнул головой.

Терентьев повернулся к притихшей Екатерине Афанасьевне:

— Госпожа Лисицына, а вы можете нам что-нибудь поведать? Вы были подругой покойной Зинаиды Яковлевны. Может быть, по прошествии времени, успокоившись, вы что-то вспомнили? Так часто бывает. В первый момент под воздействием сильных эмоций люди многое забывают, а потом память светлеет.

— Я ничего не знаю, – дрожащим голосом проговорила Екатерина Афанасьевна, – Мне Зиночка ничего не говорила, только то, что ничего не может рассказать.

— Не может рассказать о чём? – осторожно продолжал выспрашивать Анатолий Витальевич.

— Ах! Ну откуда же я могу знать! Она чего-то боялась! Однажды даже расплакалась, когда мы с ней про библейских цариц заговорили. Право же, я ничего не скрываю! – девица Лисицына едва не заплакала, и Руднев в рыцарском порыве кинулся ей на защиту.

— Анатолий Витальевич, я прошу вас, оставьте же Екатерину Афанасьевну! Разве вы не видите, что она расстроена!

Терентьев хотел было ответить, но передумал.

— Ладно, – сказал он, – Екатерина Афанасьевна, Пётр Семенович, я прошу вас немедля вернуться домой и носа оттуда до моего разрешения не высовывать. Мои люди отвезут вас. И обещаю вам, господа – вас, Дмитрий Николаевич, это тоже в полной мере касается – что если я только узнаю, что кто-то из вас посмел меня ослушаться, я запру его в камере для его же безопасности.

Проводив гостей, Белецкий обнаружил, что Руднев ушёл к себе в мастерскую. Нарушив обычные правила, он постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл.

Дмитрий Николаевич сидел на полу среди разложенных рисунков и фотографий убитых женщин, перед ним лежала монография князя Волконского и расшифровка надписи на алтаре.

— Я что-то упускаю, Белецкий, что-то очень важное, – пробормотал он, не отрывая взгляда от документов.