Книга Фантомные боли, страница 70 – Люсинда Берри

Я не поняла ни слова из того, что он сказал.

— Что такое диссоциативное расстройство?

— Бывает по-разному, в зависимости от конкретного вида расстройства. Иногда такие расстройства не мешают функционировать в своей среде, таких случаев сколько угодно. Можно быть совершенно работоспособным человеком, но при этом не помнить некоторых вещей. Человек как бы разделяется. Он диссоциируется – отсоединяется от себя и окружающей среды.

Я так ничего и не поняла. Доктор Ларсон сам словно сомневался в своих словах. А я не была уверена, что он знает, о чем говорит и что пытается объяснить мне.

— Давайте попробуем вот так: у вас когда-нибудь были провалы в памяти? Случаи, когда вы бодрствовали и делали что-то, а потом не могли вспомнить, где были и что делали?

Я кивнула. Наверное, в этой словесной каше и кроется зерно истины, потому что у меня действительно случались провалы, иногда на много часов, непонятно почему. Это началось, еще когда мы жили с матерью. Иногда дорогие друзья уводили меня в спальню, а потом я не помнила ничего о том, что там происходило, только как заходили. А потом я сразу оказывалась в гостиной перед телевизором, как будто ничего не произошло. Но такие пробелы не ограничивались дорогими друзьями. Даже когда мы жили у Рутов, временами я делала вещи, о которых потом не помнила. Я никому об этом не говорила и очень долго набиралась решимости, прежде чем довериться Эмили – уже когда мы учились в девятом классе.

— Можно кое-что у тебя спросить? – начала я по дороге к остановке автобуса. К тому времени мы уже стали стесняться, если Далила подвозила нас в школу.

— Конечно, – отозвалась она.

— Помнишь, пару недель назад ты дико разозлилась на меня за то, что я поговорила с Крисси после урока, и мы поссорились?

Эмили закатила глаза и кивнула.

— Конечно помню. И мы до сих пор с ней не разговариваем.

Эмили трудно давалась математика, даже в начальных классах, а чем дальше, тем труднее. В начале четверти, когда у нас началась алгебра, всех учеников разделили на группы с учетом способностей. Учителя делали вид, будто эти самые способности здесь ни при чем, но все прекрасно понимали, в чем дело. Эмили определили в группу с другими отстающими по математике, но, в отличие от нее, у которой с другими предметами было все в порядке, остальные дети заваливали практически все. Над ними еще с первых классов издевались и считали недоумками. Дотянув до старших классов, они уже вовсю глотали таблетки, прогуливали уроки и воспринимали в штыки все, что исходило от школы. Эмили впервые определили в такую группу, и она чувствовала себя полной двоечницей.

Крисси поймала ее в коридоре после урока, когда нам выдали списки.

— Похоже, ты попала в группу для тупорылых, – пропела она, а две ее подружки стояли рядом и ухмылялись.

Эмили сверкнула на них глазами, но промолчала.

— Какая жалость. А я вот попала в продвинутую группу по математике. Пожалуй, уже понятно, кто поступит в колледж, а кому придется в фастфуде бургеры переворачивать.

Все вокруг засмеялись, а Эмили залилась яркой краской. Вечером она заставила меня поклясться, что я никогда больше не стану говорить с Крисси. Мне было несложно это пообещать. Кто обидел Эмили – обидел и меня. Однако через несколько дней Эмили увидела, что я разговаривала с Крисси и ее подругами в школьном коридоре. Она набросилась на меня, крича, что я нарушила свое обещание. Проблема заключалась в том, что я не помнила об этом разговоре. Помнила, как выходила из столовой, а потом сразу оказалась на уроке по мировой истории. Два урока куда-то делись. Вместо того чтобы признаться Эмили, что ничего не помню, я наплела, будто бы Крисси пыталась выяснить, как извиниться перед ней за свои слова. Этот обман лежал у меня на сердце, пока я не решилась рассказать правду.