Книга Не нищая жена, страница 114 – Денни Смит

А еще была и другая проблема.

Джозеф оказался удивительно-приятным соседом по дому. Не просто не мешающим, а — и это было самым неожиданным — интересным собеседником. За завтраком, ленчем или обедом, которые они, по негласной, интуитивно заведенной привычке, теперь часто проводили вместе, он мог завести беседу. И не только о делах. О книге, которую они оба читали и могли обсудить — он выискивал ее на полках библиотеки, и его мнение было всегда резким, неожиданным, лишенным светских банальностей как глоток свежего воздуха.

Он мог, к ее изумлению, пошутить. Не изящно, не светски-галантно, а резко, иногда почти грубо, но всегда метко, находя абсурд в какой-нибудь истории с поставщиком или подмечая глупость в парламентской речи, о которой читал в Таймс, когда проезжал Лондон. Его юмор был отражением его самого — прямолинейный, лишенный светских оборотов, но от этого не менее остроумный.

К ее изумлению, он мог похвалить ее выбор платья, прически, одобрить какое-нибудь решение или идею, связанную с лесопилкой. Но делал это так, что комплимент не казался глупой попыткой купить расположение. От этого его замечания значили вдесятеро больше чужих, сладких, льстивых речей.

Он мог рассказать что-то и о Шотландии — не о трудностях, выпавших на его долю там, а о диком, суровом пейзаже, врезающемся в память; о странных, почти языческих обычаях горцев, которые он наблюдал с холодным интересом; о том, как выглядит Глазго на рассвете, когда сотни фабричных труб начинают изрыгать дым, и весь город кажется огромным, выкованным из чугуна и стали медленно просыпающимся зверем. В этих рассказах, лишенных сантиментов, была своя жесткая, промышленная поэзия, и Эмили, всегда скептично относившаяся к этим варварам с севера, ловила себя на том, что слушает, затаив дыхание.

Сложись все иначе, она бы провела эти полтора года рядом с ним в Глазго. Своими глазами видела бы дикие вересковые пустоши, слышала бы шум промышленного городка, прониклась бы варварским очарованием края.

Он был умен. Иногда даже почти обаятелен в своей странной, неотесанной прямоте. В нем не было и тени той слащавой, удушающей деликатности, что царила в ее привычном деревенском кругу. Те никогда не перебивали, никогда горячо не спорили, всегда подбирали слова так, чтобы никого не задеть.

Джозефу были неведомы эти условности. Он мог задеть, но теперь делал это беззлобно, скорей, чтоб раздразнить. Эмили помнила, как еще полтора года назад его слова были пропитаны неумолимой жестокостью, но, по-видимому, он не кривил душой, говоря, что изменился.

Мог в споре вскрыть слабость ее аргументов одним точным, как удар хлыста, вопросом. И это бодрило. Заставляло кровь бежать быстрее, ум — работать острее. После разговора с сэром Альбертом она чувствовала себя умиротворенной, как послушный ребенок, которого похвалили за хорошее поведение. После словесной дуэли с Джозефом, даже самой безобидной, она чувствовала себя живой и словно проснувшейся после долгого сна.

И это пугало ее больше всего. Потому что это тепло, эта странная интеллектуальная близость, этот комфорт в его присутствии — все это было чудовищно несправедливо по отношению к сэру Альберту. Будучи женой Джозефа, она абсурдно чувствовала, будто изменяет именно сэру Альберту. Это открытие повергло ее в замешательство и привносило что-то едкое в ее общем-то спокойную, размеренную, но при этом насыщенную и полную огня жизнь в Крэмби-Холле.