Книга Не нищая жена, страница 126 – Денни Смит

Эмили проговорила какое-то неловкое приветствие и выдавила из себя неуверенную улыбку, за которую Джозеф готов был возненавидеть ее. Потому что в ней читалось многое: и старая привязанность, и неловкость, и — самое отвратительное — благодарность.

За что, черт возьми, она была ему благодарна? За внимание? За терпение? За предложение, от которого она до сих пор не нашла в себе сил отказаться? И почему бы ей не быть благодарной ему — своему мужу? Он совершал ошибки в прошлом, но уж точно сделал для нее немало хорошего.

Джозеф сделал небольшой, почти незаметный шаг вперед, как бы невзначай пряча жену за своей спиной. Его собственная улыбка стала шире, более открытой. Со стороны она могла бы показаться дружелюбной, но в зеленых глазах не отразилась ни намека на тепло.

И сэр Альберт не обманулся добродушным видом. Джозеф видел это по тому блеску, что вспыхнул на мгновение в глазах его собеседника. И ему это вдруг принесло мрачное удовлетворение, хотя демонстрировать противнику истинное отношение было ошибкой. Умнее было бы прикинуться слабохарактерным дурачком.

— Сэр Лассел, — наконец произнес он, кивнув с нарочитой, чуть небрежной легкостью, будто вспоминая имя второстепенного персонажа третьесортной пьесы. — Наслышан. Моя супруга в письмах упоминала, что вы оказывали ей любезность своим обществом в мое долгое отсутствие. Крайне признателен за ваше внимание.

Фраза была тщательно продумана и предназначалась в том числе и для толпы вокруг. Если вдруг кто-то и слышал о том, сколько внимания сэр Ласселл оказывал его жене, то ответ Джозефа и, что немаловажно — его спокойная, доброжелательная реакция — могли развеять любые подозрения.

Сэр Альберт не моргнул. Его улыбка не дрогнула, лишь глаза — эти серые, невыразительные глаза — на мгновение потемнели, превратившись в две грозовые тучки.

«Вот как. А тебя оказывается можно вывести из себя», — подумалось Джозефу.

— Всегда был счастлив составить компанию миссис Эттвуд, — в его бархатистом тоне послышалась еле уловимая насмешка, — Она была прекрасной и благодарной собеседницей, — он особенно выделил эту фразу, от чего она приобрели двусмысленный оттенок.

Не доверяй он жене, эти слова, а в особенности тон, каким они были сказаны, зародили бы в нем ревнивое подозрение, которое нельзя было бы успокоить ничем.

— Ваше возвращение, без сомнения, стало для нее величайшей радостью, — а вот это уже с еле уловимой для стороннего наблюдателя ядовитой ноткой.

Он сделал небольшой шаг в сторону, чуть обходя Джозефа, и его взгляд — быстрый, цепкий — скользнул по смущенному лицу Эмили, по румянцу на ее щеках, по виноватому выражению в глазах.

— Позвольте заметить, — продолжил он, обращаясь уже прямо к ней, исключая Джозефа из разговора. Теперь в его тоне звучала мягкая, обволакивающая горечь — горечь обманутого в своих лучших надеждах поклонника, который слишком благороден, чтобы роптать на судьбу. — Сегодня вы выглядите просто ослепительно. Этот цвет вам невероятно к лицу.

Эмили понуро пробормотала слова благодарности.

По спине Джозефа вновь пробежала волна ярости. Этот человек умел манипулировать. Тон, каким он беседовал с ним, был без сомнения рассчитан на то, чтобы сбить его с толку и посеять подозрения о природе их отношений с его женой. С Эмили же он разговаривал как трагический герой сентиментального романа — обманутый, страдающий, но добродетельный. Он ни в чем не обвинял ее. Он просто сеял чувство вины, но делал это виртуозно.