Книга Право на семью, страница 72 – Арина Арская

— Мне позвонил его водитель… — Нина срывается в слезы, — сказал, плохо стало… Врачи тут ничего не говорят, игнорируют меня, и я ничего не знаю! То ли инфаркт, то ли инсульт! Сколько я ему говорила, что надо ему заняться спортом и сбросить вес?! Но я же глупая баба и салатики с курицей жрать он не будет, потому что он не корова!

— Ника, тише, где вы?

— И меня не пускают! — игнорирует на эмоциях мой вопрос. — Потому что я… я… ему никто! Просто левая истеричка! Валер! Ну, вот как так?! Сейчас как умрет!

— Где вы?! — рявкаю я.

— В четвертой городской, — шепчет Нина. — Ты приедешь? Может, тебя послушают?

— Приеду.

Сбрасываю звонок, подхватываю тарелку с сэндвичем и поднимаюсь на второй этаж. Рано Юра решил коньки отбросить. Как же мои планы показать ему, какой я весь самостоятельный, решительный и крутой?! Салатики с курицей он жрать отказывался! Да я ему сам эти салатики буду в глотку пихать и посажу на цепь у беговой дорожки, если выкарабкается.

— Валер? — очухиваюсь от тихого вопроса Вики, которая держит у груди Соню. — Ты чего такой бледный?

— Мама твоя звонила, — стою перед ней и ставлю тарелку с сэндвичем на комод у пеленального столика. — Юра в больнице.

— Что? — глаза Вики округляются беспокойством. — Что с ним?

— Я не понял. Или инсульт, или инфаркт.

— Боже… — Вика встает.

— Я поеду и позвоню тебе, как что-то выяснится…

— Мы вместе поедем, — хмурится. — Там же мама… Одна… Что же он так рано решил помереть?

— Я все же настаиваю, чтобы ты осталась.

— Нет, мы все вместе поедем, — кладет покряхтывающую Соню на пеленальный столик и сердито смотрит на меня, — и это не обсуждается.

— Вика…

— Мы стараемся не ссориться, — зло щурится. — И мы сейчас теряем время за разговорами, Валер. Если не с дядей я должна быть рядом, то с мамой.

— Понял, — киваю и выхожу, — тогда пятиминутная готовность.

Возвращаюсь, обнимаю удивленную Вику и прижимаю к себе:

— Все будет хорошо. Этот говнюк так просто не сдастся и потреплет всем еще нервы.

Вика тихо всхлипывает и шепчет:

— Я, конечно, его ненавижу и все такое, но… я планировала побывать на его похоронах намного позже…

— Я тоже, — целую ее в висок. — Я ждал, что он, как горец, лет до ста пятидесяти доживет.

— Иди, — отстраняется и вглядывается в глаза. — Теперь у нас четырехминутная готовность. У меня пара минут на Соню, и пара на меня.

— Я ему потом устрою оздоровительную физкультуру по первое число, — торопливо выхожу, развязывая пояс на халате.

Я не чувствую паники или страха. Я зол. У меня тут в семье только первые шаги к примирению с испуганной и забитой девочкой, а Юра решил мне поднасрать. Я, конечно, понимаю, что на горе и смерти можно тоже сблизиться, но я бы выбрал путь соблазнения, смущения и сэндвича с яйцами и ветчиной.

— Только попробуй сдохнуть, пастушина ты наглая, — рычу в гардеробной и накидываю на плечи рубашку, — я за тобой в ад, сволочь ты наглая, спущусь.

— Валер, — меня в очередной раз вытягивает из рамышлений голос Вики, которая стоит с люлькой у ног в гардеробной. — А мы уже готовы.

— Почему сейчас? — затягиваю ремень.

— Он всегда был таким, — Вика слабо улыбается. — И ты же пообещал, что все будет хорошо. Значит, будет.

И смотрит так решительно, что я, мать его, таю. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного. Моя жена приняла на веру мои слова, и я теперь просто обязан реанимировать Юру. Соня в люльке зевает, потягивается и улыбается. Вот кем я должен быть. Тем, с кем всё будет хорошо в любой ситуации.