Книга Развод. У тебя есть дочь, страница 45 – Арина Арская

Тогда я зацепился за ее шантаж, потому что в нем я мог спрятать свою вину, а сейчас по мне расходится трещина за трещиной.

Больно.

Но я живой. Живой, черт возьми, и чувствую, что Анфиса мне дорога сейчас, как никогда. Злая, обиженная, громкая. Пусть отталкивает, пусть кричит, пусть обзывается, пусть рушит все вокруг.

Пусть даже ненавидит меня лютой дочерней ненавистью, но я люблю ее, и эта любовь пробивается острыми шипами в легкие.

Мне не загладить эту вину, ничего не исправить, но я теперь вижу эту кровоточащую рану в ее груди, и жить мне с этим до конца своих дней, осознавая, что я раздавил ее в угоду своего эгоизма.

Своего удобства.

— Ты был плохим отцом! — она бьет кулаком по столу, сжимая белый камешек. — Для всех нас! Для меня, для Антошки! А я дочерью плохой была для мамы! Я ее ненавидела! Ее винила, что тебя не было с нами рядом! Ты ведь даже не знаешь, как я кричала на нее! Какими словами бросалась! Но она все равно была со мной! Я знала, что какой бы я тварью ни была, она меня любит! И знаешь, что?! Я помогу ей сейчас! Я буду с ней! Буду сестрой Ане! Потому что она ни на секунду не дала усомниться в ее любви! А я ее проверяла! Проверяла, папа! Я бы саму себя возненавидела, но не она! И Антошке она не позволила от меня отдалиться! Будь только ты у нас… — она слабо улыбается, — то все бы было плохо.

— Я знаю, — глухо отвечаю я.

— Я поняла еще вчера, что она не отпустит Аню, — шмыгает. — Не позволит тебе ее окончательно изуродовать, и хотела… так хотела сказать, чтобы она делала выбор между мной и Аней, но… я приму ее решение, потому что оно смелое, папа, и честное, а я так устала ото лжи. Она нас не спасла.

— Нет, не спасла, — качаю головой. — И я сам это начинаю это понимать только сейчас.

Молчит и садится за стол. Откладывает камешек, несколько секунд смотрит на него и переводит на меня взгляд:

— И куда ты съедешь?

— Антон…

Мы с сыном стоим на берегу озера. Под ногами — влажная галька, над головами — низкое серое небо.

Холодно и противно.

Смотрю в спину Антона, который уставился на водную рябь и поправляет шапку.

Его радость, что я приехал, сменилась угрюмым молчанием.

— Антон… Я знаю, что ты сейчас обескуражен…

Мой сын резко ко мне разворачивается и награждает неуклюжим, но яростным ударом в скулу.

Под гневом и обидой его выпад выходит резким, но неумелым. От встречи с моей скуловой костью его пальцы тихо похрустывают.

Меня ведет немного в сторону, а Антон рявкает:

— Блин! — и трясет рукой.

— Я же учил тебя, как надо бить, — прижимаю руку к лицу.

— Да пошел ты!

— Давай еще раз, — медленно выдыхаю я. — Кулак не должен так болтаться.

— Да в жопу тебя!

Убираю руку с лица.

— Ты, что ли, баба, чтобы жопами и словами закидывать меня?

Это девочкам полезно покричать, поплакать, а мальчикам еще важно выплеснуть агрессию.

Для нас слова зачастую ничего не значат, и к осознанию того, что можно говорить, мы приходим слишком поздно.

И Антон не позволит сейчас себе плакать, потому что… он же мужик, а мужики не плачут, нюни не распускают и словоблудием не занимаются.

А что мы делаем?

Мы пугаемся боли, прячем ее поглубже, отстраняемся и делаем вид, что нас ничего не трогает, а потом действительно мало, что начинает волновать.

— Проваливай, — Антон шагает прочь.