Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 14 – Арина Арская

— Прости, но не твой, — вздыхаю я печально и крепко обвиваю мощную руку Германа.

Я чувствую под тканью пиджака его напряженные мышцы. Боже мой, хотела бы я увидеть какой он без одежды. Я, кажется, краснею, но мне на руку. Мне сейчас и надо быть наивной, наглой и смущенной идиоткой в глазах Марго.

— Что, прости? — спрашивает Марго, предостерегая меня холодным тоном.

— Он не твой милый, — поясняю я с той же милой улыбкой, с которой кормлю по утрам мою старую собаку бусю влажным кормом, — Герочка… он — мой.

Кажется, что весь мир замирает и что он сейчас взорвется осколками ненависти и ярости Марго.

Ее ресницы вздрагивают, по правой стороне лица пробегает едва заметный спазм…

Короче, Маргошечку корёжит от меня. Буквально.

— Твой, — ласково соглашается “мой Герочка” и касается теплой сухой ладонью моей шеи, привлекает к себе и нежно целует в висок. — Только твой.

— Я пойду переговорю с Аркадием, — шипит Марго и шагает к лестнице, — может, хоть сын объяснит тебе, что ты сейчас унижаешь всю семью.

— Или я ему объясню, что я живу дальше.

Смеется Герман, а затем, когда Марго поднимается на последнюю ступень, разворачивается ко мне. Подается вперед и шепчет:

— А ты умница.

— Я только начала, — с вызовом говорю я, пряча под напускной смелостью смущение от близости к живому тестостероновому мужику.

— Так и я тоже только начал, Танюша, — наклоняется ближе, и я непроизвольно вдыхаю его теплый выдох. — И кстати, моя мама всегда была без ума от Марго. Она со мной не говорила около полугода после нашего развода. Поэтому… — он делает паузу, — будь готова и… маму мою сильно не кусай.

— Но она меня будет кусать?

— Да, — Герман кивает.

— А если… — вызов в моем голосе становится более отчетливым и громким, — если я приручу вашу маму? М? Если я ей понравлюсь? Что тогда?

— Женюсь, — Герман скалится в улыбке.

Мы входим в дом, и у меня перехватывает дыхание.

Я стою в холле, который больше и роскошнее всего моей съемной квартиры, умноженной на десять.

Под ногами — идеально отполированный мрамор с причудливыми прожилками.

Он такой блестящий, что я вижу в нем размытое отражение своей нелепой фигуры в этом бархатном платье и убийственных каблуках.

— Разуваться же… надо? Или нет? — спрашиваю я шепотом.

— Нет, — рука Германа все еще на моей пояснице.

— Ну да, — вздыхаю я, — тут это было бы странно…

Высоченные потолки теряются где-то в полумраке, оттуда на нас смотрит хрустальная люстра размером с мой кухонный стол.

Она вся в подвесках, которые будто замерли в вечности ледяными капельками. Красиво.

Стены обшиты панелями из темного, лакированного дерева, а на них — огромные картины в массивных золоченых рамах. Сюжеты, на мой вкус, мрачноватые: какие-то важные старики в униформах, пейзажи с бурями и охотничьи трофеи.

От всей этой помпезной роскоши веет таким ледяным, музейным бездушием, что мне физически холодно.

Такие интерьеры я видела только в исторических фильмах про аристократию или… про вампиров. Господи… А вдруг я сегодня главное блюдо?

С губ срывается нервный смешок.

Герман, не отпуская своей властной руки с моей поясницы, уверенно ведет меня через холл в левое крыло, в гостиную. Дверь распахивается.

Мы делаем несколько шагов.

Гостиная — это отдельная вселенная роскоши. Воздух здесь густой. Пахнет кожей, деревом и едва уловимыми нотами дорогого парфюма, который, наверное, годами впитывался в стены.