Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 24 – Арина Арская

Саша издает звук, похожий на то, как будто он подавился жвачкой. Он в ярости.

Прости, сынок, но я на пермию от Германа ивановича куплю тебе игровую приставку.

— Пап, давай набьем ему его бородатую морду! — агрессивно рявкает Саша. — он маму лапает, блин!

— Милый, — шепчу я. — Мама имеет право на личную жизнь

Я вижу, как в глазах Виктора борются злость, непонимание и какая-то жалкая, ущемленная досада.

Он привык, что я — это замученная, вечно уставшая женщина в стоптанных балетках и с пакетом из супермаркета. А перед ним — кто-то другой. Незнакомый.

— Подержи Бусю, душа моя, — Герман вручает мне мою старую рычащую болонку, которая, похоже, не хочет прощаться с сильными и властными руками моего босса.

Я забираю Бусю, и она тяжело разочарованно вздыхает с тихим присвистом.

— С тобой, шкет, — Герман мрачно смотрит на Сашку, — я драться не буду. Ремнем выпороть — да, могу, но драку устраивать не стану, — стягивает пиджак с широких плеч.

Сашка сейчас лопнет от ярости и ревности.

— Но если твой отец, — Герман переводит взгляд на Виктора, — решит показать мне, как он недоволен тем, что я лапаю его бывшую жену, то… — с угрозой встряхивает пиджаком и кидает его на перекладину турника, — я готов.

— Пап, — Сашка поднимает взгляд на Виктора, — наваляй ему, — аж подскакивает от нетерпения, — покажи этому мажору!

Сердце колотится в такт Бусиному сопению. Я прижимаю к груди теплый, дрожащий комочек шерсти, а сама не могу оторвать глаз от Германа.

Он неспеша, с какой-то смертельной грацией отстегивает запонки. Под тусклым желтым светом уличного фонаря они вспыхивают ослепительными белыми искрами — наверное, бриллианты.

Никто за меня никогда не дрался. Никогда.

За все мои сорок пять лет. Даже в юности, когда мой бывший муж Виктор еще делал вид, что ревнует, он лишь брюзжал и закатывал глаза.

А тут… этот бородатый циник, этот самодур… закатывает рукава своей безупречно белой рубашки, обнажая крепкие, загорелые предплечья с выпуклыми, набухшими венами.

Он смотрит на Виктора мрачным, тяжелым взглядом хищника.

— Ну что, папаша, — его голос низкий и вибрирующий в вечерней прохладе. — Набьешь морду бородатому мажору?

Он скидывает руки в стороны, будто расправляет крылья. Такой широкий, мощный, настоящий. Ряд с ним мой бывший муж Виктор кажется бледной, худосочной тенью.

Виктор нервно поправляет очки на своем тонком, костлявом носу. Его кадык предательски прыгает на худой шее.

— Я человек из интеллигентной семьи, — заявляет он, и в его голосе слышится противная, знакомая до тошноты высокомерная слабость. — И не считаю, что сейчас есть место для драки. Это удел быдла.

Он презрительно приподнимает свой слабый подбородок и переводит взгляд на меня. В его глазах — упрек и брезгливость.

— Ну что же, Таня, ты нашла себе пару подстать. Поздравляю.

— Пап! — Сашка аж подпрыгивает от возмущения. — Ты что, не будешь драться? Ты должен!

Виктор смотрит на сына с таким снисхождением, будто тот — несмышленый младенец. Он приглаживает его рыжеватые вихры, поправляет капюшон.

— Я всегда был против насилия, сынок, ты же знаешь. Ничего насилием нельзя решить.

Он вздыхает:

— Ладно, Сашок, я поеду домой. Потом тебе позвоню, встретимся с тобой один на один. Без мамы, — он бросает презрительный взгляд на Германа, — и без ее хахаля.