Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 68 – Арина Арская

— Мам, — Макар решительно распахивает дверь. — Сразу говорю. Я веду себя пока очень прилично, но… не обещаю, — оборачивается на меня, — что я смогу дальше сдержаться.

Прямо в центре комнаты, на потертом, но чистом ковре, развалилась моя Буся.

Ее бочкообразное тельце безмятежно расслаблено, беззубая пасть приоткрыта в блаженной улыбке, а подслеповатую морду и лоб усиленно вылизывает тот самый чёрный пёс.

Да-да, тот самый кавалер с вчерашнего свидания. Он старательно умывает свою беззубую любовь.

Я сижу на диване, скрестив руки на груди, и наблюдаю за этой идиллией. И молчу.

А что я могу сказать?

Пёс, фыркнув, ложится на ковёр, прижимается своим черным боком к спине Бусил, кладет свою внушительную морду между лап и закрывает глаза.

Раздается тяжелый, удовлетворенный вздох. Буся в ответ поскуливает сквозь сон, подрагивая задней лапкой.

Медленно поднимаю взгляд на Германа. А он, довольный, расселся в старом кресле напротив.

В его холеных, сильных руках — тарелка с цветочками. А в тарелке — жареная картошка с грибами.

Эту тарелку ему, сияя от умиления, вручила моя невероятно гостеприимная и добрая дочь.

В другом кресле, по другую сторону от журнального столика, восседает Аркадий. Он с большим, я бы сказала, театральным удовольствием и неторопливым смакованием пьет вишневый компот из граненого стакана.

У окна замер Макар.

Он скрестил руки на груди и не сводит темного, прищуренного взгляда с Германа и Аркадия. Кажется, он даже не моргает, чтобы не упустить ни одной детали их «коварного» плана.

Справа ко мне жмется моя Юлечка. Взволнованно теребит халата а ее глаза бегают от Германа к Аркадию и обратно.

Слева насупился Сашка.

— Я уже забыл, когда ел жареную картошку, — развалившись в кресле, заявляет Герман с набитым ртом.

Он кусает кусочек черного хлеба, явно наслаждаясь его простым вкусом, и кладет его обратно на край тарелки.

Его пальцы подхватывают вилку. Он накалывает на зубчики румяную, пропитанную маслом картошечку и дольку гриба. Движение у него выходит ловким и элегантным элегантное. Бесит.

— Ты сюда пожрать пришёл? — срывается у меня.

Голос звучит тоньше, чем хотелось бы, и в нем пробиваются все мои обида и ревность.

Я же чую, что он приперся от своей Маргошечки.

— Ма-ам! — охает Юля, округляя и без того большие глаза. — Ты как с будущим мужем разговариваешь?

Она хмурит свои аккуратные бровки.

— Ну, я, конечно, поддерживаю, чтобы женщина была сильной, независимой в отношениях и не была терпилой и овцой. Но и злобной ведьмой быть тоже не надо.

Герман не доносит картошку до рта. Замирает.

Наши взгляды пересекаются

Я прищуриваюсь, вкладывая в свой взгляд весь накопленный за день заряд сарказма и агрессии.

Он выдерживает паузу — долю секунды недоумения, а потом его карие глаза бессовестно прищуриваются в ответ.

И затем герман отправляет картошку в рот и начинает медленно, с наслаждением жевать. Его наглые, ухоженные губы блестят от масла. Он облизывается.

А я вот-вот взорвусь.

И он вообще собирается объяснять всем присутствующим, что между нами происходит?

Скажет он или нет, что теперь он вернулся к Марго?

Заявит ли он, что он не будет моим мужем и что наши дети глубоко ошибаются в своих фантазиях?

Или опять мне придется брать на себя роль правдорубца и разбивать все наивные надежды?