Книга Бывший. Ворвусь в твою жизнь, страница 72 – Арина Арская

А Алексей тем временем притаился у фонарного столба. Поглядывает в нашу сторону, притворившись, что очень увлеченно копается в смартфоне.

— Я… не этого ждал…

— Я опять не оправдала твоих ожиданий? — горько усмехаюсь я. — Наша встреча должна была закончиться объятиями, улыбками и правильным чаепитием с уютной болтовней? Так?

Он встает, и Адам хмыкает:

— Тактическое отступление?

Отец в ответ лишь едва заметно хмурится.

— Понимаю, — Адам медленно кивает, — у вашей дочери очень завышенные требования к окружающим. Это же возмутительно! Требовать от отца любви.

— Я был рад встретиться, — отец неловко касается моего плеча.

Я знаю, чего он ждет. Что я встану, обниму его и сыграю в то, чего между нами нет. Доверия и тепла между папой и дочкой.

И встаю, потому что мне больше нечего ему доказывать, и принимаю его объятия, в которых много вины, но нет любви.

— Я позвоню?

— Звони.

— А если попрошу еще о встрече?

— Я приду, — киваю я, и папа шагает прочь.

Я оглядываюсь. У двери он оборачивается и выходит.

Я сажусь, и Адам рывком привлекает меня к себе:

— А ну, иди сюда.

— А теперь поплачь, — Адам прижимает меня к себе и душит в объятиях.

— Я не хочу.

— Врушка.

Я медленно выдыхаю, сдерживая обиду и жалость к себе. Нет. Не к себе сегодняшней, а к себе, маленькой девочке, которая отчаянно любила папу и своими капризами пыталась добиться от него объятий.

— Можешь с чувством поплакать, — шепчет Адам.

— Тут люди, — едва слышно отвечаю я.

— Ну и что? Тебе с ними в разведку идти? Или ты клятву давала, что не будешь перед ними плакать?

Задумываюсь, а Адам тем временем ловким рывком приподнимает меня и усаживает к себе на колени.

— Что ты делаешь?

Всматривается в глаза и мягко с нежностью улыбается, а у меня сердце сжимается и готово выпустить из себя накопившееся детское отчаяние.

— Ты замечательная. Была, есть и будешь.

— Прекрати… — мой голос предательски дрожит.

— И тебе очень не повезло с отцом.

У меня подбородок и плечи вздрагивают, и в следующую секунду я с рёвом утыкаюсь ему в шею.

Я — замечательная. И я была замечательной даже тогда, когда плевалась кашей и кричала. Я училась жить, и мне в этом помогала только мама, а папа испугался своей слабости перед капризным ребенком.

Адам покачивает меня в теплых объятиях, и моя маленькая Мила ревет от обиды еще громче. Захлебывается в слезах, вцепившись в рубашку, и самозабвенно выплескивает на сурового и молчаливого мужика истерику, которую должна была прожить много лет назад.

Всхлипы затихают. Воротник Адама и его шея мокрые от моих слез. Хочу сползти с его колен на стул, но он заботливо и аккуратно вытирает мои щеки, вглядываясь в глаза:

— Полегчало?

— Наверное.

— Этому я у тебя научился, — серьезно отвечает он. — Мне надо было Ваню также к себе прижать, когда его накрыло от слюней Конфетки.

Откладывает салфетку и вручает мне чашку с остывшим чаем:

— Любую непонятную ситуацию спасут обнимашки.

Делаю глоток мятного чая, и тихо спрашиваю:

— Ты Ваню любишь?

— Люблю, — тихо отвечает он и не отводит взгляда. — Я его люблю за то, что он есть. И да, это для меня странно, что в маленьком мальчике можно с первого взгляда признать свою кровь.

— И сомнений никаких не было?

— Было недоумение, Мила, — он вздыхает. — Растерянность. Я не могу сказать, что я осознал себя в роли отца, но Ваня — мой.