Книга Оковы Гарпии, страница 31 – Катерина Траум

Быстро попрощавшись с друзьями, она полетела вверх по лестнице: на этаже и впрямь было ужасающе шумно. У входа в подвал ее ждал Роб, тут же сунул ей все вещи и сам исчез под ареной. Габи засуетилась, протискиваясь сквозь беснующуюся толпу к самому эпицентру, надеясь, что получится скрыть свою отлучку. И когда ей наконец-то удалось занять место в первом ряду — пару раз получив локтями по лбу и напрочь убив туфли под чужими ботинками — она успела лишь на последние секунды поединка.

С Анджея градом катил пот, смешанный со струйками крови из разбитой брови. Эти розоватые полосы пересекали натруженные мышцы, скользили вдоль линии пресса к ремню брюк. Но его соперник выглядел куда хуже и едва стоял на ногах, пошатываясь и с трудом поднимая кулаки в стойке. Эд даже не смог вскинуть их для контратаки, когда Анджей размахнулся для последнего выпада. Удар пришелся точно в подбородок. Не в челюсть, а именно в точку под ней, где ударная волна проходит прямо в мозг, минуя амортизацию костей.

Большой Эд замер на мгновение. Его глаза стали стеклянными, пустыми. Затем, медленно, как падающее дерево, он рухнул на настил, и рефери оглушительно дунул в свисток.

Габи улыбнулась: ничего страшного не случилось, все хорошо, доберман оказался не промах! Где-то в животе приятно заныло, когда Анджей вскинулся, тяжело выдохнул и пятерней зачесал назад напрочь взмокшие светлые волосы. А затем моргнул и совершенно очевидно принялся искать в толпе свою подопечную.

И пока народ кричал, восторгался и считал выигрыши, Габи видела лишь стальной взгляд, направленный исключительно на нее. Это не был взгляд победителя, в нем не сквозило ни капли гордости или довольства собой. В глазах Анджея, пока он сплевывал кровь изо рта, читалось только лютое бешенство и очень ясное, пугающее до дрожи в коленях желание свернуть одну хрупкую девичью шею.

Молчание — привычное спасение, глухая броня, куда не должны попадать ни злость, ни страх, ни донельзя острая потребность выплеснуть агрессию. Анджея сжимали, как пружину, с самого рождения. Не плачь из-за того, что отец ушел на войну. Не думай об утонувшей в метро матери, потому что тебе пора спасаться и бежать. Не ори, когда родной дядя прикладывает раскаленную железку к твоей коже. Не скули, когда на полу в вонючем вагоне отмерзают пальцы и сводит от голода кишки. И молчи: молчи, потому что ты говоришь на языке проклятых, и пока не выучишь безопасную речь, изображай немоту. Только так ты выживешь.

Ему не нужно было молчать, пока машина ехала в Хэмпстед-Гарден, но Анджей всерьез боялся, что стоить чуть отпустить внутренний контроль, всего лишь на капельку расслабить свои пожизненные тиски, и пружина выстрелит, метко прилетит отдачей в лоб наглой соплячки, и вместо защиты он ее просто придушит.

Пальцы на руле белели от напряжения, вздувались пульсирующие изнутри вены, а в голове звучал строгий, тихий голос Одноногого Бена:

«Если не сможешь справиться с этой злобой, парень, она тебя сожрет и выпотрошит. Перенаправляй ее на что-то полезное, и когда захочется снова кому-то вмазать — займи руки».

Но сейчас руки уже заняты рулем, а лучше не становилось. Педаль газа тонула в полу, несчастный мини-купер подбрасывало от скорости, с которой он летел по ночным улицам, взвизгивая тормозами на поворотах. Жутко ныли отбитые к черту ребра, липла к спине пропотевшая рубашка. Анджей вперил взгляд в дорогу и силился только не смотреть на опасливо вжавшуюся в сиденье девчонку в десятке дюймов от себя. Без понятия, было ли ей просто страшно или хоть немного стыдно за свой мерзкий шантаж, но стерва хотя бы вела себя тихо, за что уже спасибо.