Книга Союз пяти королевств. Трилогия, страница 399 – Татьяна Абалова

Ходица… Ее имя было созвучно с холодной водицей, что уймет боль, очистит раны, заживит их. Зацелует, залюбит. Одарит лаской. Такой, какую никогда Берелив не получал от капризной супруги, наказанной вместе с ним за спесь и гордыню бездетностью.

Он был счастлив, пока охрана разыскивала своего царя, чьи следы занесла снежная буря. И не государем он был в той уютной хижине, а простым мужчиной, охотником, попавшим в беду.

Через девять месяцев словно позвала. Стало невозможно находиться во дворце, душа рвалась в дальний лес. Собрал ватагу охотников, псов, натасканных на дичь, и уехал в ночь.

Как не заблудился? Вела, должно быть, золотая звезда, которая и в ту ночь, перед бураном, слепила глаза, когда он обессиленный лежал рядом с погибшим конем. На нее и сейчас Берелив смотрел и молился, чтобы успеть.

Не успел. Ходица умирала. Лишь хватило сил на прощальный поцелуй и наставление: «Береги ее».

Девочка, дитя любви. Даже не думал спрятать, отдать какой-нибудь крестьянке, чтобы тайком навещать.

Летел словно на крыльях к супруге.

— Вот! У нас с тобой теперь есть дитя! – ведь знал, как царица кручинится, что не может зачать. Уже больше пятнадцати лет, а нет и намека, что счастье случится.

Повинился, конечно.

Вроде простила. Даже соизволила имя ребенку дать. Стелла.

Он не возражал, хотя видел дочку Касей, Касатушкой. Но и данное женой имя нравилось. Стелла – это звезда. Та, самая яркая на небосводе, что вела к ее матери и десяти дням любви. Словно и не жил прежде.

Жалел ли, что не остался с Ходицей? Жалел. Конечно, жалел. Часто вспоминал. Даже снились и хижина, и ее хозяйка. Тепло. Любо.

Эх, не был бы он царем!

— Чего стоишь, милая? Пойдем! – а руки уже опустил. Понял, что дочь не прыгнет, как бывало. Выросла. Тринадцать уже. – Я усадьбу тайно купил. Будешь в ней хозяйкой. Имя тебе поменяем, чтобы соседей не смущать. А я буду наведываться. Как отправлюсь на охоту, так обязательно к тебе заскочу.

— Нянька… – дочь голову не повернула, только руку с оттопыренным указательным пальцем подняла.

— Что нянька? Бери с собой! – от пьяного куража голова кружилась.

«Это же надо! Собственную дочь похищаю!»

Кошка морду высунула из-под лавки.

— И кошку бери!

— Нянька… – а дочь опять за свое.

— Негоже девочке, словно воровке, жить крадучись, – нянька вышла вперед, растопырила руки словно крылья. «Ну чисто наседка, прячущая свое дитя». – У нее судьба иная. Все определено. Ступай, батюшка, с богом. А мы уж сами. Монастырь ждет. Слышишь, колокола в ночи гудят?

И действительно, разлился по лесу звон, заглушивший и голоса, и конское ржание, и ветер, что только что с завыванием тряс верхушки сосен. Собаки заскулили, лошади начали перебирать ногами, а иные и вовсе приседать. Печаль-тревога сжала сердце, легла камнем на грудь, не давая вздохнуть.

Берелив так и остался стоять у дороги застывшей фигурой, когда кони, впряженные в повозку, тронулись. Хлопнула дверь, щелкнул хлыстом кучер, ветер, очнувшись, бросил в лицо горсть снега.

Через четверть часа царские люди отмерли. Их ноги вконец окоченели, а бороды покрылись паутиной снежных кружев.

— Что это было? – в глазах бывалых охотников читалось недоумение. Слеза, что ползла по щеке государя, застыла в спутанной бороде мерцающей бусиной.