Книга Пятое время года, страница 70 – Анюта Соколова

Стандартный бланк свидетельства был заполнен красивым ровным почерком, в графе «брачующиеся» красовалось: «Эриен Арье и Андея Муэрро».

— Вот это да, – выдохнул Рен. – Дея, ты что-нибудь понимаешь?

Мы опрометью бросились назад. Но я уже не удивилась, когда в конце арки увидела пустой мощёный двор.

Храм исчез.

— А я тебе говорил, – Рен растерянно склонил голову набок, как всегда поступал в минуты сильного волнения. – Нет здесь никакого храма. Тем старым наводнением смыло.

— У нас осталось свидетельство, – я на всякий случай потрогала бумагу: вполне реальная, шероховатая. – Если завтра в ратуше нам не скажут, что оно фальшивое, то какая разница, кто нас поженил?

— Прях ведут Боги, – Рен прошёлся туда-сюда, ковырнул булыжник носком ботинка и рассмеялся. – Похоже, нас и соединили Боги. Вернее, Бог, вечно юный, рыжий и конопатый. Слышал я городские легенды, но, каюсь, не верил. Жаль… – он резко оборвал себя.

— Что Боги не вернули тебе дар? – без труда догадалась я.

Рен вытянул руку, пошевелил пальцами, словно скручивал пряжу. Внешние нарушения были почти незаметны, но это «почти» перевешивало. Чтобы вытягивать нити, Пряхи развивали гибкость годами.

— Нет. Всё по-прежнему. Не гнутся, черти.

— «Узор выткан в момент сотворения мира», – произнесла я. – Боги как Пряхи, Рен. Ничего не могут изменить.

— Ладно, – он убрал свидетельство в карман пальто. – Главное, мы теперь муж и жена. Может, ради разнообразия, ты меня поцелуешь?

— Почему ради разнообразия? – я закинула руки ему на плечи и отвела белоснежные пряди волос.

— Дружить со мной ты дружила, обзываться обзывалась, пощёчину мне однажды влепила, долго злилась, наверняка жалела. Но ещё никогда не хотела как мужчину.

— Было бы странно, если бы я хотела тебя как женщину, – хихикнула я, а в следующий миг губы Рена накрыли мои.

Он целовался не так, как когда-то Дэмиен. Не жадно и собственнически, а робко и неуверенно, словно каждую секунду боялся, что я его оттолкну. И нежно, очень-очень нежно. В пустом тёмном дворе, куда выходили слепые стены домов, мы, давно родные, целовались первый раз в жизни. И это было правильно. Заполнялась пустота, образовавшаяся одиннадцать лет назад, вставали на место вывернутые из суставов кости, срастались оборванные жилы, струилась по венам общая кровь. Единое целое. Рен и Дея, Дея и Рен.

— Прости меня, – прошептала я, едва глотнув воздуха.

Рен застонал. Прижал к себе и рвано выдохнул в губы:

— Ты моя жизнь, Дея. Была, есть и будешь.

***

В школьном саду всё заполонили лютики. Я высоко поднимаю подол новенькой шёлковой юбки – запачкаю, потом не отстирается. Кора опять насмешливо вздёрнет бровь и в шутку назовёт меня дикаркой. Учитель отдыхает в своём любимом кресле-качалке, при виде меня он всплёскивает руками:

— Дея, девочка моя! Как ты, милая? Выглядишь прекрасно.

— У меня всё хорошо, – торопливо выпаливаю я. – Перед свадьбой столько хлопот! Платье шьёт королевский портной, и у меня своя горничная, и целый этаж в столичном дворце…

Замолкаю. Я приехала не хвастаться.

— Учитель, ты не знаешь, где Рен? В комнате его нет.

Загорелое морщинистое лицо мрачнеет.

— Дея, я не думаю, что вам стоит встречаться. В сущности, Рен ещё мальчик. Пряхи поздно взрослеют. Он не сможет смириться с твоим выбором.