Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 48 – Татьяна Матуш

— А если выход в другом месте? — все же спросил Степанчук. — Уйдут ведь.

— Значит, уйдут. Но рисковать людьми в этой норе… — Борисов посмотрел в чёрную дыру, — нет. Там один человек с револьвером — и мы все покойники.

Он накрыл половицу ногой, придавил.

— Павлушу ко мне. И скажи, чтобы готовил людей. Идём в овраг.

Степанчук козырнул и вышел. Борисов ещё раз глянул на Можаева. Тот смотрел в потолок, и губы его шевелились — то ли, то ли ругался, то ли святых поминал по малому канону.

— Вы, господин хороший, будете ждать здесь. И молитесь, чтобы ваши друзья не вздумали вернуться.

Можаев не ответил.

Борисов вышел в ночь.

Интересно, который час? Вспомнился изумительно точный брегет Смородина… где сейчас ротмистр? Удалось ли ему вырваться или он лег под пулями жандармов, по иронии судьбы, своих же коллег? Работа под прикрытием — Эверест сыскного дела и опаснее всего она как раз дружеским огнем.

Девушки крепко спали, серебряные волосы сплелись с черными, руки княжны и служанки обнимали, согревали и поддерживали друг друга… Мартын, как и всякий хороший солдат умел спать стоя.

Я бодрствовал один, хотя устал неимоверно, но, проклятое свойство организма — пока задача не выполнена, отключится он мне не даст. А выполню я ее лишь тогда, когда Ксения уснет под балдахином в своей усадьбе. А доставить ее туда так, чтобы ни одна псина не тяфкнула — задача со звездочкой, и пока я не видел решения.

Перед глазами встал план, начерченный гусиным пером на листе старой, плотной бумаги — ее делали из крапивы путем, который мне казался длинным упражнением воли или особо издевательской медитацией: жгли крапиву в известковом растворе, вываривали стебли до тех пор, пока зеленая плоть не слезала с волокон, как кожа с ужа. Потом эти серые, склизкие нити отбивали тяжелыми деревянными молотами — по двенадцать часов, пока руки не немели, а волокна не становились мягче кошачьей шерсти. Масса гнила в дубовых чанах с ключевой водой, затем ее черпали сетчатым ковшом, давая стечь горечи, и разравнивали на мокром войлоке. Пресс — два валуна и гиря в полторы тонны — выдавливал влагу, а оставшееся сушили на веревках, как белье. Готовая бумага была шершавой, с вкраплениями темных частиц — недоразмолотых семян. На ощупь — как хорошо выделанная кожа, но хрупкая: согнешь не туда — треснет по старой складке.

Чернила же — отдельная песнь. Не та жидкая дрянь, что плещется в дорогущих «Паркерах» с золотыми перьями и платиновыми наконечниками. Гусиное перо макали в состав из дубовых орешков (галлов), которые собирали с нижних ветвей, пока они не почернели от въевшейся дождевой меди. Орешки толкли в ступке с железным купоросом и камедью вишневого дерева. Месяц настаивали на кислом вине, процеживали через льняную тряпку. На выходе получались чернила цвета запекшейся крови, которые выцветали до коричневого, но никогда не исчезали совсем. Если провести пальцем — не смажется, только въестся в кожу на неделю. Я знал, потому что один раз сделал небольшой флакончик точно по рецепту. Извозился, конечно, и долго потом ходил с княжеской печатью на руке, пока не сошла кожа и не наросла новая.

Но план врал. И врал нагло.

Княжеская усадьба на том чертеже была крепостью в квадрате: стены из карельского валуна в три человеческих роста, угловые башни с бойницами, ров, который в старину заполняли из речки, и подъемный мост. Внутри — рубленый терем с медной кровлей, вокруг — частокол из дубовых кольев, заостренных и пропитанных дегтем. Отец нынешнего князя эту красоту не сломал, а решил «осовременить». По его приказу снесли Северную Стрелецкую башню — ту самую, с которой когда-то лучшие арбалетчики князя простреливали все подходы на триста шагов, и заменили оранжереей — стеклянным куполом на чугунных ребрах, где теперь зрели лимоны и прочая южная нечисть.