Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 64 – Татьяна Матуш

К усадьбе мы подошли со стороны леса, не к парадным резным воротам, Мария вывела нашу компанию в аккурат к черной калитке. Еще метров за тридцать я расслышал тихую «песню» оранжереи, звон стекла в рамах от ветра с реки. И чем ближе, тем она становилась отчетливее.

— Спать не мешает? — тихо, даже не в половину, а в одну восьмую голоса спросил я у Маши. Девушка пожала плечами и спокойно ответила:

— Да как-то привыкли мы… Поначалу, как только приехали, так сильно изводило… а потом уже и просыпаться перестали. Что комар над ухом нудит, что этот фонарь звенит, все едино.

— И что, никто не просыпается?

— Да откуда же мне знать, господин Ангел. При мне никто не жаловался, так ведь и я никому не жаловалась. Но, думается, все уж обвыклись.

…Кроме собак. Слух в семнадцать раз острее человеческого диктовал свои законы бытия. Никто не сможет спать, если над ухом повесить церковный колокол и время от времени звонить. К счастью для псов, им хватало чуткой дрёмы.

— Мартын, — скомандовал я, — барышню на коня подсаживал? Вот сейчас делаешь так же, меня на ту сторону забрасываешь, потом помогаешь ее светлости, я ее тут приму. Следом — Мария Гавриловна.

Солдат без слова шагнул к забору, сложил свои огромные, похожие на лопаты, ладони и слегка наклонился. Я поставил ногу, подгадал момент очередного «пиииууу», оттолкнулся, Мартын идеально поддал ускорения: мной словно выстрелили из той штуки, в которую заряжают тарелки для стрельбы…

Такой тарелкой я себя и почувствовал — кувырнулся в воздухе, гася ускорение, приземлился на мягкую, но влажную от росы траву и тут же присел. Стеклянные рамы над головой тихо оплакивали свою стеклянную жизнь.

Похоже, псы меня пока не слышали.

— Давай, — одними губами скомандовал я в сторону забора.

Мартын слышать меня не мог, но понял без слов и в в два счёта водрузил ее сиятельство наверх, на широкий, плашмя лежащий горбыль. Девушка замешкалась на секунду, вцепившись в неровные края досок. Было отчетливо видно, как побелели костяшки её пальцев.

— Прыгайте, Ксения. Я поймаю.

Она посмотрела вниз. В мужском сюртуке, перетянутая поверх ремнем, Ксения казалась мальчишкой — сорванцом, охотником до чужих яблок. Слишком широкие плечи пиджака падали на хрупкие девичьи ключицы, рукава были нелепо закатаны в три оборота. Но глаза — даже в темноте я различил их испуганный, решительный блеск.

— Лови, Ангел, — выдохнула она и отпустила руки.

Я шагнул, принимая княжну на согнутые локти, на все кости, какие есть. Ксения влетела с глухим, сдавленным «уф», сбивая мне дыхание, но я удержал. Сюртук пахнул полынью и чем-то чужим, мужским. Она обхватила мою шею, и я на секунду замер, чувствуя, как часто бьется её сердце прямо через грубую ткань.

— Цела? — спросил я тихо, не разжимая рук.

— Кажется, да, — прошептала она куда-то в моё плечо.

Я поставил её на землю, и Ксения тут же отошла на шаг, поправляя съехавший сюртук. Я заметил, как она судорожно, по-мальчишечьи, сунула руки в карманы — видимо, чтобы не тряслись.

А через забор уже лезла Мария — куда более ловко, по-кошачьи, безо всякой мужской помощи. Мартын просто подсадил её, и барышнина горничная спланировала вниз почти бесшумно, приземлившись мне прямо в руки, будто всю жизнь только по заборам и лазила.