Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 94 – Татьяна Матуш

Скрипели они так, будто их не смазывали со времен царя Алексея Михайловича. Рессоры, если они вообще когда-то тут были, давно отдали Богу душу, и каждый булыжник на мостовой отзывался во всём моём позвоночнике, и без того изумленном до глухой боли жесткими нарами. Сиденье — ободранное, с торчащей из прорехи паклей. Я попытался ухватиться за поручень, но поручень шатался с подозрительной свободой.

— Не развалится по дороге? — не удержался я, косясь на своего спутника.

Молодой паренёк, слуга князя — судя по тому, как конвойный передал меня ему, — никак не отреагировал. Он сидел с каменным лицом, держа вожжи с таким видом, будто правил не раздолбанной пролёткой, а собственной каретой.

Что ж, князь — человек не просто богатый, а изощрённого ума. В самом деле, нельзя же выезжать за арестантом на вороной паре с гербами. Это сразу привлекло бы внимание всякого городового, околоточного или просто любопытного обывателя. Да, ночь на дворе, но мало ли глаз и по такой поре. Ну так смотреть им не на что: обычная извозчичья колымага, таких сотни на городских улицах. Кто заподозрит, что в ней везут беглого арестанта, которого тайно вызволили из лап жандармов?

Присмотревшись к своему конвоиру, я заметил и другие приметы конспирации. Одет он был совсем не в княжескую ливрею — никакого шитья, аксельбантов или позолоченных пуговиц. Простая сермяга, подпоясанная ремнём, картуз с оторванным козырьком, сапоги — ношеные, со сбитыми каблуками. Сразу видать: подмастерье из ремесленной управы, а то и вовсе дворник с постоялого двора. И лицо у него не холёное лакейское, а простоватое, даже угреватое. Ах, князь, князь! До чего же добросовестно подошёл к делу. Ничего лишнего, ничего выдающего. Полнейшая бедность и заурядность.

Я даже зауважал его светлость. И чуть было не спросил, долго ли они готовили эту пролётку — нарочно не чинили, что ли, чтобы выглядела ветхой? Но вовремя прикусил язык. Не для того меня освобождали, чтобы я болтал лишнее.

Пока я размышлял, пролётка свернула с главной улицы в переулок. Я рассеянно глядел по сторонам: мелькали одноэтажные домишки с резными наличниками, кое-где горели редкие керосиновые фонари, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени. Ночь стояла тихая, июньская, какая бывает только в этих широтах — не чёрная, а тёмно-синяя, почти ласковая.

И вдруг сердце моё екнуло. Я узнал эти места.

Вот, слева, лавка с облупившейся вывеской — бакалейная торговля купца Ермолаева. А вот колодец с журавлём, у которого сломана одна половина. А вон там, за углом, должен быть забор с покосившимся штакетником…

Это были те самые улицы, которые я увидел первыми в этом городе. Те самые, что запомнил, когда меня, оглушённого и дезориентированного, провезли по этим улицам на такой же раздолбанной колымаге.

Я хорошо знал именно этот переулок — грязный, немощёный, с лужами после вчерашнего дождя. С тех пор прошло… сколько? Полтора месяца, чуть меньше. Но глаза помнили.

Ещё немного, вот сейчас из-за поворота покажется двухэтажный деревянный дом на каменном фундаменте. Дом Никиты Степаныча, приказчика в лавке купца второй гильдии Афанасьева. Человека, которого я первого увидел в этом мире… калитка у него, помниться, была зелёная, с железной ручкой в виде львиной головы.