Книга Женщина для утех семьи Бэкхейм, страница 138 – Ефимия Летова

— Явилась, перепёлочка моя… А я скуча-ал, — хрипло сказал гойдел и вдруг дёрнул меня на себя, обнимая так же порывисто, как и гойда Арма. Вот только его ладони лихорадочно и торопливо елозили по моему телу, задирая платье, а я словно окаменела, не в силах пошевелиться или сказать хотя бы что-то.

Сказать, что я не хочу.

* * *

Не знаю, сколько я так стояла, не шевелясь, ощущая навалившегося на меня мужчину остро — и одновременно словно сквозь пелену душного обессиливающего равнодушия. Гойдел Лихаэр был пьян, очевидно, не первый день, иначе вряд ли бы он потерял контроль над собой — в здравом уме он вряд ли позволил бы себе покуситься на движимое законное имущество лордов Бэкхеймов. Сдерживался же он столько лет ради своей наживы.

Впрочем, на самом деле этот человек мало напоминал моего отчима, порочного и распущенного, безусловно, но, с другой стороны, расчётливого и хладнокровного. Сейчас передо мной стояло опустившееся существо с мутными тёмными глазами, всё ещё сильным, даже мощным телом, но, казалось совершенно оторванное от реальности.

— Перепёлочка моя… Красавица, — прохрипел куда-то мне в шею отчим мягкими мокрыми губами. Это было ещё противнее, чем с лордом Мизертом, гойдел Лихаэр мне даже страха не внушал, одно бесконечное парализующее отвращение.

Мысль о лорде Мизерте неожиданно встряхнула меня, словно заставив вспомнить, кто я такая. Как минимум, человек, который уже один раз набрался смелости поспорить с собственной участью. Чего я жду сейчас? Что это пьяное животное изнасилует меня прямо здесь и сейчас? Что кто-то опять поможет мне, тот же лорд Авертер? А если не поможет? Не успеет? А если, как водится, решит, что я сама виновата?

Воспоминание о нём окончательно стряхнуло оцепенение. К тому моменту гойдел почти повалил меня на кровать, я чувствовала её острый бортик оголившейся голенью. Наши весовые категории были слишком неравноценны, на кровать опускаться было ни в коем случае нельзя, и я пнула гойдела по ноге, обмирая от страха — первый раз в жизни я подняла на кого-то руку. Вернее, ногу. Это был слабый удар, и отчим его даже не заметил. Слюнявый, дурно пахнущий рот ткнулся в мой, я взвыла и вцепилась зубами в этот самый рот, прокусывая липкую мякоть кожи. Рука нащупала стоящий на тумбочке небольшой, но тяжёлый подсвечник — и, подвывая от страха, я опустила его на голову мужчины так, что у меня чуть запястье не хрустнуло.

Вопреки ожиданиям он не рухнул замертво у моих ног, даже сознание не потерял, но ойкнул — и отступил от меня, потирая лохматую нечёсаную голову, глядя скорее с недоумением, чем со страхом или злостью. Прокушенная мною губа неравномерно распухла, а из разбитого лба медленно текла тоненькая струйка крови. Подсвечник выпал у меня из руки.

— Эй… — гойдел снова сделал шаг ко мне, больно ухватил за плечо, а я рванулась и ударила его по лицу, на этот раз кулаком, неумело, но отчаянно, так, что, наверное, мне было куда больнее — кисть моментально жалобно заныла.

— Не смейте меня трогать, — зашипела я, даже не ожидая, что у меня может быть подобный голос. — Никогда больше не смейте меня трогать!

Отчим мотнул головой, будто не понимая, откуда доносится звук, не понимая смысла произнесённых мною слов, но всё же взгляд его слегка прояснился.