Книга Заучка для Бунтаря, страница 16 – Екатерина Котлярова

— Боже, — выдыхаю со стоном отчаяния, когда палец снова оказывается на моей нижней губы.

— Для тебя, да, — низким и хриплым голосом говорит парень, вновь прикладываясь к бутылке и допивая воду.

А потом делает то, что вышибает почву из-под ног. Языком обводит горлышко бутылки.

— Боже... Ты зачем... Зачем... Артур...

Склоняется к моему лицу и выдыхает, сверкнув глазами:

— Несёт от тебя омерзительно, Заучка. Дешевкой.

— Ч-ч-ч-его? — заикаясь, спрашиваю я.

Вместо того, чтобы ответить, парень склоняется ещё ниже, носом касается беззащитной шеи, с шумом втягивает запах. Кривится, бросается пустую пластиковую бутылку мне на колени, неспешным шагом покидает актовый зал.

Я в полном непонимании, чувствуя себя абсолютно беспомощной и ничтожной, смотрю на пластик. На глазах закипают слезы. Почему его слова всегда так сильно цепляют? Почему всегда настолько больно?

Я поднимаюсь с кресла, намереваясь пойти в туалет. Но слышу голос Ольги Петровны, которая обращается ко мне:

— О. Ульяна. Ты ведь вокалом занималась. Давай, поднимайся на сцену.

— Нет, — я говорю так тихо, что женщина точно услышать меня не может. — Я не могу, — отрицательно мотаю головой.

— Оленька Петровна, я не горю желанием слушать блеяние этой паршивой овцы, — со смешком выкрикивает Маша. — Просто сдохну от тоски.

— Может, тогда ты, Маша, меньше проблем доставлять будешь, — грубо отвечает классный руководитель. — Ульяна, выходи на сцену.

Я подхожу к женщине, чтобы в лицо сказать, что петь я не люблю. Иду между рядами, смотря под ноги, но это не спасает. Ловко представленная подножка заставляет упасть на карачки.

— Ай, больно ведь! Смотри, куда идешь! — слышу громкое восклицание. — Да, вид всё такой же жалкий. Вот-вот платье на жирной заднице треснет, — Маша сегодня особо зла. — Бабкины панталоны мохнатку никак не скрывают. Эй, Учкина-Заучкина, тебе мамашка никогда не говорила, что за собой ухаживать нужно?

Я отталкиваюсь руками от пола, твёрдо встаю на ноги. Поправляю юбку платья, оборачиваюсь к Маше и смотрю в красивое лицо, которое исказилось от ненависти. Чёрной и пожирающей ненависти ко мне. Отшатываюсь. Я ничего не сделала ей, чтобы в мою сторону были направлены такие эмоции.

— Извини, я не видела твоей ноги, — шепчу покаянно.

И торопливо опустив голову, иду к сцене, где стоит Ольга Петровна и никак не реагирует на разыгравшееся представление.

— Ольга Петровна, — в кулачке сжимаю подол своего платья, — я не хочу выступать.

— А меня не волнует, Учкина. Ты будешь выступать. Ты учишься в этой гимназии по квоте, поэтому будь добра — вкладывай сюда хоть что-то. Твоя мать ни копейки не дала.

— Но... — я от неожиданности начинаю заикаться.

— Не запрягли. Вот текст песни — иди на сцену, — грубо вручает планшет с прикреплённым к нему листом бумаги.

Глаза нещадно щиплет. Мне так плохо, что кричать хочется. В этой школе нет ни одного человека, который относился ко мне бы нормально. Будто я отброс общества. Хотя для них, детей богатых родителей, я — девочка попавшая в их школу совершенно случайно — таковой и являюсь. Отбросом. Не человеком.

С трудом переставляя ноги, поднимаюсь на сцену. Беру с колонки микрофон, смотря в лист, читаю текст песни. Слова плывут перед глазами из-за слез. Я быстрым движением руки смахиваю их.