Книга Ты моя, лисица!, страница 40 – Влада Ясная

На четвёртом месяце она записывается на курсы для будущих мам – не потому, что верит в пользу дыхательной гимнастики или партнёрских родов, а потому, что после работы дома сидеть невыносимо, стены давят, и хочется хотя бы на пару часов в неделю чувствовать себя нормальной, как все эти женщины с круглыми животами и сияющими глазами, которые приходят в обнимку с мужьями, держатся за руки и обсуждают имена для мальчиков и девочек. В группе девять человек, и все они, кроме неё, замужем, кроме неё, ждут мужа в родзал, кроме неё, уверены, что их мужья будут резать пуповину и держать на руках новорождённых. Алиса сидит в углу, слушает инструктора – моложавую женщину с мягким голосом, – смотрит на презентацию о трёх периодах родов и чувствует, как внутри неё разрастается обида – на себя, на Потапа, на эту жизнь, в которой она снова осталась одна, хотя так старалась быть удобной, чтобы её не бросили.

На пятом занятии, во время перерыва, к ней подсаживается женщина по имени Света – весёлая, громкая, с короткой стрижкой и огромным животом, который, кажется, вот-вот лопнет. Она протягивает Алисе печенье и спрашивает:

— Ты чего всё молчишь? Домашние тираны заедают?

— Нет, – усмехается Алиса. – Просто... не с кем говорить.

— А отец? – Света кивает на живот. – Он в курсе?

— В курсе, – Алиса чувствует, как к горлу подкатывает ком. – Но ему всё равно.

Света смотрит на неё долгим взглядом, потом вздыхает и говорит то, от чего Алиса морщится:

— Ты бежишь, потому что боишься, что он тебя бросит. А ты попробуй не бежать. Останься на месте. Пусть он бегает за тобой.

— Он не побежит, – отвечает Алиса, и в её голосе столько горечи, что Света замолкает и больше не задаёт вопросов.

Алиса не слушает её совета – не потому, что не хочет, а потому, что уже слишком поздно. Она уже сбежала, уже уволилась, уже заблокировала его номер, и назад дороги нет, даже если бы она хотела вернуться. А она хочет – каждую ночь, когда лежит в пустой постели, гладит живот и чувствует, как ребёнок толкается изнутри, напоминая, что она не одна, но и напоминая о том, кто подарил ей эту жизнь. Она хочет набрать его номер, который она знает наизусть, потому что выучила за годы их отношений, – но пальцы не слушаются, а когда всё-таки набирают, она сбрасывает, не дожидаясь гудков.

На шестом месяце тоска становится невыносимой. Алиса остаётся после работы, сидит в пустом кабинете и украдкой звонит старым коллегам – не тем, кто работал в её женской консультации, а тем, кто видел Потапа каждый день. Она придумывает безобидные предлоги: уточнить про форму отчётов, спросить, не осталось ли у них её медицинской литературы, поинтересоваться, как там дела у общей знакомой. И когда Татьяна отвечает, она небрежно, между делом, спрашивает:

— А Илья Потапович как? Всё так же оперирует?

И Татьяна ей отвечает – коротко, равнодушно, иногда с лёгкой усмешкой: «Да всё нормально. Работает. С Зиной своей, говорят, помирился. Или нет? Кто ж их разберёт». Алиса кладёт трубку, и внутри неё всё переворачивается – от ревности, от злости, от бессилия. Она узнаёт, что Потап живёт своей обычной жизнью: оперирует, трахает Зину, ходит по выходным на теннис с Костей, пьёт кофе в ординаторской, не ведёт соцсетей и даже не пытается её найти. Она для него – пустое место, ошибка, которую можно забыть. И с каждым таким звонком она чувствует, как внутри неё умирает последняя надежда – та самая, на которой она держалась все эти месяцы.