Книга Ты моя, лисица!, страница 74 – Влада Ясная

— Алиса, – шепчет он, и его дыхание обжигает её щёку. – Я ничего не заслужил. Но я попробую стать лучше.

Она молчит и смотрит на его губы – сухие, потрескавшиеся, – и чувствует, как её собственное дыхание учащается. Они мягко касаются её виска, потом скулы, потом уголка губ. Он вдыхает её запах – молочный, сладковатый, с нотками ромашки, – и его руки скользят выше, по спине, зарываются в волосы. Она замирает. Ей хочется оттолкнуть его, но вместо этого её пальцы сами сжимают ткань его рубашки, притягивают ближе.

— Докажи, – шепчет она, и этот шёпот касается его губ.

Потап медленно наклоняется, и она чувствует, как его дыхание смешивается с её дыханием, как его нос упирается в её нос, как он замирает в миллиметре от поцелуя, спрашивая глазами разрешения. Она не отвечает. Она просто закрывает глаза, и тогда он целует её – нежно, осторожно, будто в первый раз. Его губы скользят по её губам, и она чувствует их тепло, их дрожь. Он не углубляет поцелуй, не торопится, изучая, запоминая, боясь спугнуть. Она отвечает – сначала робко, потом смелее, и её язык касается его языка, и они замирают, ощущая друг друга, пробуя на вкус.

Она стонет – тихо, сдавленно, – и её пальцы сжимают его плечи, притягивают его к себе.

— Я твой, – тихо говорит Потап.

Она берёт его за руку и ведёт в спальню. Он идёт следом, послушно, как зверь, которого наконец приручили. В спальне она закрывает дверь, и комната погружается в полумрак – только вечерний свет пробивается сквозь тонкую штору. Она поворачивается к нему, смотрит на его лицо – на его жёлтые глаза, на его влажные губы, на его кадык, который ходит ходуном, – и медленно расстёгивает пуговицы его рубашки. Пуговица за пуговицей, не торопясь, и он стоит не двигаясь, только дышит всё чаще.

Алиса смотрит на Потапа, на его огромную фигуру, на его руки, которые дрожат – впервые в жизни, – и она понимает, что сейчас всё будет по-другому. Не как раньше – грубо, быстро, без нежности. А по-новому. По-настоящему.

Алиса не торопится. Она садится сверху, и он замирает – не двигается, не пытается перехватить инициативу. Он ждёт. Она берёт его лицо в ладони, смотрит в глаза и медленно опускается – сначала касается губами его губ, потом щеки, потом шеи. Он закрывает глаза, и его руки ложатся ей на спину, тёплые, тяжёлые.

Она проводит рукой по его заросшей шерстью груди, по животу, ниже, и он вздрагивает, когда её пальцы касаются его члена – твёрдого, пульсирующего, готового. Но он не торопит. Он ждёт, пока она сама решит, что дальше.

Она чувствует, как внутри поднимается странное, незнакомое чувство – власть. Не та, которую он демонстрировал в операционной, не та, которую она боялась всё это время. А другая – спокойная, уверенная.

Алиса расстёгивает ремень, и спускает брюки на пол. Потап остаётся в одних трусах, и Алиса видит его тело – шрамы от старых драк, мышцы, перекатывающиеся под кожей, тёмные волосы на груди, которые становятся гуще к животу. Алиса проводит пальцем по позвоночнику от шеи до копчика, и он вздрагивает, закусывает губу.

— Не дёргайся, – шепчет она, и он замирает.

Она садится на край кровати и жестом указывает ему встать на колени. Потап опускается, и его лицо оказывается на уровне её груди. Она смотрит на него сверху вниз – на его жёлтые глаза, на его приоткрытый рот, и чувствует, как внутри разливается горячая, пьянящая волна.