Книга Развод. Цветущий сад, страница 18 – Яра Славцева

— Кто это? — спросила она.

Борис побледнел.

Ильяна молчала.

Я медленно подошла к дочери и присела рядом.

— Иди к Тиме.

— Но кто это?

Я почувствовала, как дрожат руки. Не от слабости. От желания разбить что-нибудь тяжёлое и точное.

— Иди. Сейчас.

Наверное, что-то в моём голосе она услышала. Потому что молча кивнула и ушла.

Только после этого я выпрямилась и снова повернулась к ним.

— Вон, — сказала я.

Борис вдохнул.

— Марин…

— Вон. Оба.

— Не устраивай сцену.

— Сцену? — переспросила я и даже улыбнулась. — Ты привёл любовницу в дом, где живут твои дети, на третий день после ухода. И говоришь мне не устраивать сцену?

Ильяна наконец заговорила:

— Я вообще-то не напрашивалась на конфликт.

Я посмотрела на неё.

Глаза у неё были светлые, холодные и удивительно пустые для такого красивого лица.

— Тогда дверь вон там, — сказала я.

Она хмыкнула. Почти одобрительно.

— С характером.

Борис резко обернулся к ней:

— Помолчи.

А я вдруг почувствовала такую ясность, будто всё встало на свои места окончательно. Вот она, человек, ради которого мой муж решил, что можно ломать стены голыми руками. Не любовь всей жизни. Не трагическая великая правда. Молодая хищница, которая прекрасно знает, как действует её лицо, тело, возраст, отсутствие совести — и использует всё это как инструмент.

Не она разрушила мой брак. Нет. Разрушал Борис. Но Ильяна была тем зеркалом, в котором Борис наконец разрешил себе стать слабым и жестоким одновременно.

— Если ты ещё раз появишься здесь без предупреждения, — сказала я Борису, — я сменю замки раньше, чем ты успеешь объяснить детям, почему папа стоит на лестнице с пакетами.

— Ты не имеешь права.

— Имею. И даже больше, чем ты думаешь.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые.

И, возможно, впервые видел.

Потому что женщина, которая молча сглаживает углы, удобна только до тех пор, пока не перестаёт бояться.

Ильяна убрала телефон в карман.

— Борис, поехали. Серьёзно. Это уже неинтересно.

Неинтересно.

Вот как называется чужая боль, если у тебя идеальное тело и плохо развито сердце.

Борис сжал челюсти.

— Я заеду завтра за документами.

— Один.

— Хорошо.

Они вышли.

Дверь закрылась.

Я прислонилась к стене и только тогда поняла, что вся дрожу.

Из детской вышел Тимофей.

— Это она? — спросил он.

Я не стала лгать.

— Да.

Он кивнул. Совсем по-взрослому. Потом сказал:

— Она мерзкая.

— Тим…

— Я просто сказал.

Я вдруг засмеялась — коротко, нервно, почти на грани слёз.

— Иногда ты формулируешь лучше меня.

Он подошёл и неловко обнял меня за талию. Я положила ладонь ему на голову.

В тот вечер я окончательно решила: мы уедем. Не потому, что нас выгнали. А потому, что некоторые почвы уже нельзя лечить на месте. Нужно выкапывать корни, переносить их с комом земли, долго болеть, терять листья — и только потом, может быть, прижиться.

Переезд похож на операцию без наркоза. Ты не просто складываешь вещи в коробки. Ты сортируешь жизнь на «нужно», «жалко выбросить», «как я вообще это терпела», «это ещё зачем» и «не трогать, потому что если дотронусь — разревусь».

Мы переезжали через четыре дня после прихода Ильяны.

Борис не спорил. Наверное, чувствовал, что исчерпал даже формальное право делать вид, будто ещё участвует в том, как устроена наша семейная логистика. Он перевёл деньги на первый год аренды, молча подписал бумаги по временным договорённостям, предлагал помощь с грузчиками. Я отказалась. Не из гордости. Из гигиены.