Книга Развод. А была ли месть?, страница 50 – Дора Шабанн

— Да ну бы их всех к чертовой матери! — хмыкнула, скидывая туфли и отправляя их в мусорное ведро недрогнувшей рукой. — С меня хватит. Никаких в моей жизни больше: ну, неудобно же отказать… обидеть человека ни за что… ну и пусть туфли жмут и трут, но дорогие же, модные… и вообще, что скажут люди?

Всего этого было у меня с горкой.

Я была очень хорошей, послушной, правильной и терпеливой девочкой/девушкой/женщиной, но радости, удовольствия и благополучия это мне не принесло.

Достаточно.

У меня новый период: поиски «того, не знаю чего», так как до сих пор как-то со счастьем я не сталкивалась. Оказывается.

Все время один сплошной опыт.

И вот такая довольная и даже умиротворенная поехала я домой в старых, удобных тапочках, предвкушая спокойный вечер.

Но жизнь, видимо, решила, что сюрпризов у нее для меня припасено больше, чем нескромные предложения вместе с болезненными откровениями.

Вечерний звонок Влады меня изрядно, э-э-э, взбодрил.

Дочь начала издалека:

— У меня все хорошо. Выиграла тут немного медалей, надеюсь, ты порадуешься. Завтра «Королевская ночь [1]», все готовятся, а я думаю поспать. И вообще…

— Крошка моя, мамочка немножко не в состоянии отгадывать шарады. Говори прямо — что случилось? — сердце сразу не на месте, когда дочь такая бодрая и благостная.

Ну, так-то вроде как ничего… но…

— Есть нюанс, да? — тяжело вздыхаю, потому что эти дурацкие нюансы все портят.

Как сказал мне лет пять назад Костин научник:

— Муж твой — талантливый хирург. Золотые руки и верный глаз. Но есть нюанс…

И теперь я эти нюансы знаю: мало того, что писать исследовательские работы — не то, чем Чарторыйский может блеснуть, но еще и «супружеская верность» — не то понятие, с которым он знаком.

Да и бог с ними со всеми.

Вот и сейчас, просто очень мягким местом почуяла: у Влады что-то произошло.

И ребенок подтвердил опасения:

— Тут, короче, такое дело… мам. Мне звонила госпожа Чарторыйская…

— Что? — обалдела я.

Вообще-то, Костина матушка была дамой, не сильно расположенной ко мне и моим детям. А уж сама звонила и вовсе — раз в пятилетку.

Владислава невесело хмыкнула:

— Сказала, что она в Питере. В больнице. И было бы правильно, если бы я ее навестила…

Сначала я мысленно охнула, затем судорожно стала соображать: что делать, куда бежать, с чего начать?

А потом вдруг взглянула на свои руки: никаких украшений. И оков.

Вдохнула глубоко, прикрыв глаза, и выдохнула.

Я не обязана больше никому быть воспитанной и удобной, правильной и безотказной.

Я ничего Чарторыйским не должна.

— Мам, ну, я, конечно, прифигела малость, — фыркнула в трубку дочь, у которой с этой бабушкой отношения тоже не слишком заладились. — А теперь думаю: хорошо, что я в лагере, да?

— Смотри сама, Влада. Если хочешь, то можешь договориться о визите, когда вернешься. Я тебя отвезу, — осторожно предложила.

Ну, мало ли, она соскучилась?

Старшая хмыкнула:

— Если она и здоровая была с трудом выносима, ты только представь — какая она сейчас. Мам, давай, до встречи. Потом поболтаем подробно. Бабушке я так и сказала: не в городе, сильно занята.

Попрощалась с дочерью и мысленно перекрестилась: есть все же плюсы в нашем разводе. Есть.

Отсеиваются всякие токсичные люди, чье присутствие в жизни ранее было обязательным. Что Тимка, что бывшая свекровь.