Книга Верну тебя, бывшая жена, страница 19 – Лена Голд

В этот момент, глядя на его искаженное смехом лицо, слушая этот чужой, болезненный звук, я понимаю самую страшную вещь.

Мы с Джаном проиграли.

Не потому, что мы виноваты. А потому, что против нас сыграли в игру, правил которой мы не знаем. На поле, которое мы не видим. Нашим оружием была правда и логика. Но против нас использовали не ложь, а совершенную, безупречную симуляцию реальности, где все улики указывают на нас. И теперь единственный человек, который мог бы стать нашим союзником, наш общий якорь в лице Арслана, смеется над нами, потому что его реальность — это реальность улик, а не людей.

Мое дыхание сбивается. Тревога превращается в паническое, бешено колотящееся сердце. Напряжение в мышцах достигает пика, но выхода нет. Мы в ловушке не только этой квартиры. Мы в ловушке чужого, безупречного сценария. И я не знаю, что делать дальше. Логика молчит. Остается только инстинкт. А инстинкт кричит об одном: Беги. Сейчас же. Пока этот смех не перерос во что-то более страшное.

Хохот Арслана всё не кончается. Он заходится им, как кашлем, но звук от этого становится только более невыносимым. Он не видит, не слышит, не воспринимает ничего, кроме своей собственной боли и ярости, вывернутых наружу этим диким смехом. И с каждым его звуком внутри меня умирает что-то последнее — крошечная, глупая надежда на то, что он одумается.

Я все так же смотрю на его лицо, искаженное гримасой, и в этот момент леденящая ясность обрушивается на меня, смывая панику. Бежать? Куда? От кого? От мужа, который за секунды превратился в незнакомца? От этой ловушки, оставленной на нас кем-то другим? Побег ничего не решит. Он лишь закрепит в его голове картину моей виновности. «Убежала, значит, признаёт». Побег — это капитуляция. И он оставит между нами пропасть, через которую потом, когда придёт время говорить об Арине, уже не будет моста.

Мой взгляд медленно переходит с Арслана на Джана. Он стоит, прижимая телефон к груди, бледный, с разбитой губой, с глазами полными того же осознания тупика. Он тоже пешка. Он тоже жертва. Но в этой комнате сейчас три жертвы, и две из них — на одной стороне баррикады, которую возвела третья.

Нам нужно поговорить. Только нам двоим. Без этого свидетеля, чье присутствие лишь подливает масла в огонь ярости Арслана, напоминая ему о картине, которую он застал. Разговор будет адом. Но он неизбежен. Потому что где-то там, в нашем общем доме или с няней, спит наша дочь. И её будущее — это не абстрактное «потом». Это то, что мы должны решить сейчас, в этом аду. Ради неё я должна найти в себе силы стоять здесь и говорить. Даже если меня не услышат.

Я выдыхаю. Длинно, медленно, пытаясь выдохнуть вместе с воздухом остатки паники. Голос, когда я начинаю говорить, звучит тихо, но без дрожи. Это голос не жены, не любовницы, не обвиняемой. Это голос матери, которая требует разобраться:

— Уйди, пожалуйста, Джан, — говорю я, не отрывая взгляда от Арслана. — Мне нужно поговорить с… мужем. Наедине.

В комнате наступает тишина. Хохот Арслана обрывается как по щелчку пальцев. Его глаза, налитые кровью, сужаются. Он смотрит на меня, пытаясь понять, в чём новый подвох.

Джан выгибает бровь. В его взгляде — непонимание и что-то ещё… предостережение? Он медленно переводит взгляд на Арслана, оценивая его состояние.