Книга Ухожу к бывшей жене, страница 52 – Елена Валерьева

Я вздохнула.

— Он мне написал утром.

— О-о-о…

— Не делай это «о-о-о», я тебя умоляю.

— Я не могу. У меня внутренний хор старых романтиков.

Она налила нам кофе. Села напротив.

— Так. А теперь главное. Ты счастлива?

Я открыла рот. И вдруг поняла, что не знаю. Не потому, что нет. А потому что страшно произносить такое слово вслух, когда оно только-только появилось в твоей жизни и ещё само не знает, можно ли ему оставаться.

— Мне… хорошо, — сказала я.

Нина кивнула.

— Вот. Это и есть начало.

Я молчала. А потом вдруг добавила:

— И мне очень страшно, что это начало.

Она протянула руку, сжала мои пальцы.

— Конечно, страшно. Потому что ты уже знаешь цену ошибке. Но знаешь, что хорошо?

— Что?

— Теперь ты точно не перепутаешь настоящее с удобным.

Её слова осели внутри медленно. Точно. Глубоко. И я поняла, что она права. Я больше не была той женщиной, которая готова закрывать глаза на холодок, на недосказанность, на внутреннее одиночество рядом с мужчиной — лишь бы не быть одной.

Я уже знала, как выглядит ложь, замаскированная под взрослую любовь. И потому особенно остро чувствовала разницу, когда рядом было что-то настоящее. Даже если пока страшное.

Глава 20

Глава 20

Иногда счастье приходит не громко. Не с музыкой, не с фейерверком, не с коленом в снегу и кольцом из плохого фильма. Иногда оно просто приезжает вечером на машине, пишет: «Я внизу. Если хочешь — поехали есть шаурму и смотреть на город»

и этим одним сообщением делает тебя живой сильнее, чем любой психологический тренинг.

Шаурму я вообще-то не ела уже лет сто. Не потому что такая правильная. Просто взрослая жизнь как-то незаметно заменяет тебе спонтанность творогом, салатами и правильным режимом. А потом приходит мужчина с голосом, от которого дрожат колени, и предлагает шаурму, как будто тебе снова двадцать три и мир ещё не успел так качественно навалять.

Я спустилась через десять минут. В пуховике. Без пафоса. С помадой, которую якобы нанесла «просто так». Максим ждал у машины. Увидел меня. Улыбнулся. И всё. Этого оказалось достаточно, чтобы весь день, тяжёлый, нервный, переполненный чужими звонками и внутренними качелями, вдруг стал чуть легче.

— Ты правда везёшь меня есть шаурму? — спросила я, садясь.

— А что, ты из тех женщин, которых надо водить только в рестораны с белыми скатертями?

— Нет. Но я из тех женщин, которые после сорока начинают подозревать, что чесночный соус — это социальный риск.

Он рассмеялся.

— Я взял жвачку.

— Господи. Ну всё. Я почти твоя.

Он посмотрел на меня так быстро, что в груди сразу дрогнуло.

— Не шути так.

Я замерла.

— Почему?

— Потому что я и так держусь из последних сил.

Вот это, конечно, был не вечер. Это была сплошная статья за подрыв женской безопасности.

Мы купили шаурму в маленьком месте у рынка — той самой, которую едят не из-за красивой подачи, а потому что она неприлично вкусная. Потом он отвёз меня на смотровую площадку за городом, где внизу рассыпались огни, а город лежал, как огромное ожерелье на чёрном бархате ночи.

Мы ели в машине, смеялись над тем, как соус немедленно капнул мне на рукав, спорили о музыке, обсуждали детей, собак, чужую глупость и странные школьные праздники. И это было так хорошо, что временами становилось больно. Потому что простое человеческое счастье после большого унижения всегда сначала воспринимается как подозрение.