Книга Год Горгиппии, страница 180 – Софа Вернер

Но первое, что я вижу, – перепачканные колени и лужа под ногой, вылившаяся из моего нутра. Я сижу и наклонён – подмена свисает, а нога просто опущена на подпорку. Я хочу двинуться, отстраниться от гадкой жидкости, поскорее выпрямиться – но мне ничего не удаётся сделать.

— Ираид, ты в себе? – слышу со спины. Я сижу спиной к голосу и не могу обернуться. И откликнуться тоже не выходит, только хриплый сдавленный кашель опять.

— О нет! – восклицает знакомый голос. – Ты не захлебнулся?

Лазарь подскакивает к моему постаменту с кусками ткани, обеспокоенно вытирает ногу и подставку под ней. Я радуюсь ему, но потянуться рукой и прикоснуться не могу. Часть меня всё ещё переживает сон, но другая – пугается пробуждения. Обратно к тёплой благодатной воде мне никак не вернуться.

— Что ты дал мне, Лазарь? – шёпотом спрашиваю я, пока девочки молчат.

— Возможность начать всё с начала, – он поднимает голову, и я заглядываю ему в лицо, нахожу светлые глаза. – Вас лишили награды незаслуженно, незаслуженно унизили. Ваши тела совершенны по-своему или несовершенны совсем, но это неважно, Ира, понимаешь?

Он говорит бегло, половину я упускаю, но главными словами ему удаётся докричаться до меня даже сквозь мутную усталость.

— Я увековечу вас, помогу вам стать теми, кем вам предначертано быть. Я знаю и чувствую это. Вы принимали мои подношения, и случались чудеса. Для меня вы Боги.

Лицо, плечи, хитон – всё похоже на Лазаря. Его точность движений и тщательность, с которой он приводит меня в порядок снова, его талант и убедительность хорошего учителя и наставника – всё в нём принадлежит ему, мне даже не в чем его обвинить. И всё же я делаю это.

— Ты сам не свой, – говорю с отвращением и к нему, и к перепачканной ткани в его руках. – Это бессмысленно.

— Нет, здесь есть главный мой замысел, – упрямо гнёт своё Лазарь, отбрасывает кусок ткани и принимается поправлять меня. Двигает локоть на колено, ослабляет какие-то нити, и моя голова опадает на руку. Я упираюсь лбом в ладонь, но едва ли чувствую свою тяжесть. Мне хочется поспорить с ним, но опережает смелая Ксанфа:

— Ты лишился рассудка!

— Нет, нет, может… непонимание? – тут же вступает осторожная Шама. Я не знаю, как они расположены, но есть ощущение, что Ксанфа стоит ближе ко мне. Быть может, мы и не на одной линии – скульптор обычно расставляет фигуры по своему виденью, чуть поодаль.

— У меня нет времени отвлекаться на разговоры. Я и так тороплюсь как могу!

Я много раз видел Лазаря в спешке, но теперь он и правда взбешён нашими просьбами объясниться. Обычно с него спрашивают сроки те, кто даёт поручения сделать мозаику или рельеф. Ему нелегко приходилось последние пять оборотов, когда Атхенайя распознала в нём исключительный талант, а вместе с ней его признали и другие. Я смутно вспоминаю Лазаря на студенческой скамье – скромного и совсем неприметного. Я совсем его не знаю.

— Лазарь…

Шама и Ксанфа затихают, стоит мне подать голос. Для себя самого я звучу незнакомо, не знаю, почему они мне доверяются теперь, после стольких моих неудач.

— Как мне лучше застыть – героически сжать челюсть или снисходительно улыбнуться? Как-то так?

Я стараюсь изобразить то, о чём говорю, и мгновенно разочарованный Лазарь меняется на удовлетворённого. Он сверяется с набросками, а затем пятится к мраморной стене и оценивающе рассматривает нас. Боги сильно повлияли на нас. Что-то случилось на Играх, и все мы чуть надломились в разных местах.