Книга Славгород, страница 107 – Софа Вернер

Сначала она смотрит вниз, пытаясь прочувствовать острые ладони, упирающиеся в ее лопатки. Но Ильяна не толкает, только устало прилегает лбом к Гришиной спине. День в разгаре – жители города, уперевшись взглядом в асфальт, следуют каждый по своим делам, прихватывая под руки обязательства: кто портфели, кто детей, кто пакеты. Неубиваемый Славгород, надо же! Не только живое существует в нем отчаянно, но еще и мертвое тащится по привычке.

— Не страшно даже сейчас… – сконфуженно говорит Гриша, как будто ей задали вопрос на экзамене, – хотя я боюсь высоты. И крыша мне эта неприятна.

Мнение это – ее собственное, осязаемое и сильное настолько, что Гриша расправляет сутулые плечи. Ильяна оступается и перестает держать Гришу, становясь чуть позади. После долгого бега, после стольких лет борьбы – сколько времени ей потребуется, чтобы отдышаться? Минутка, год, оставшаяся жизнь?

— Прости-и мен-ня, – эхом повторяет Илля, и свистят уставшие легкие, – подними голову. Увидь правду, я тебя прошу.

Гриша поднимает голову нехотя, заставляя себя подчиниться немедленному приказу. Пределы собачьего зрения широки – больше ста метров, – и от своих животных предков такую зоркость Рыкова наследует сполна. Она цепляется за обрывки лозунгов ржаво-красных знамен, и диафильмом меняются шуршащие слайды перед глазами: щелк – на старом советском флаге белой краской «Свободу гибридам»; щелк – на всем фасаде серого здания будто кровью налито: «РЁВ»; щелк – десятки белых полотен-саванов россыпью жемчуга испачканы сажей слов «Хватит убивать детей», «Хватит убивать женщин», «Хватить убивать мужчин»; гнев плещется по городу, и нижние окна уже начинают захлебываться; ослепительно ЩЕЛК – белый транспарант на единственной девятиэтажке в городе гласит:

«Убийцы Григории Рыковой будут наказаны».

Кровавая точка по ткани лениво стекает вниз, и Гриша старается сморгнуть, но глаза от ветра наливаются слезами, и влага холодит щеки. Увиденное не исчезает, и ей кажется, что буквы становятся больше и громче с каждым истерическим взмахом ресниц. Ильяны не слышно. «Это увидят все, – пугается Гриша, – поднимут голову и увидят». Но они, те люди внизу, не прозревают в мгновение (почему-то?), так и идут себе, тянутся по расчерченным по линейке улицам, пристыженные и испуганные неизвестным.

Транспаранты слабо натянуты, и их, как флаги, треплет, но не срывает – ветер на Иллиной стороне. Она благодарно улыбается небу и благословенно вздыхает, взмахивая пустой тревоге вслед. Пути назад нет – и по пожарной лестнице, через пять этажей запасного хода вниз, выйти получится только в новый Славгород.

— Зачем ты так? – сипло шепчет Гриша. Стихия ее перебивает. Не слыша вопрос, Ильяна выпаливает заранее подготовленный ответ.

— Город давно ждал причину, за которую можно бороться. Ты отдала им все – служила верой и правдой столько лет. Мы должны тебя спасти! Иначе они сожрут всех – вне зависимости от вида и возраста, слышишь? – Она перекрикивает голос Гришиного разума и вторгается в душу рывком, выламывает оставшуюся послушную решимость. – Ответь себе! Ты хочешь жить?

Сердце собственное заглушает все – у обеих тарабанит с одинаковой скоростью больше ста ударов в минуту.

— Зачем? – Растерявшись, Гриша пятится к краю. Туда, где и ощущает себя сейчас, к пропасти. Она не хочет решать. – Зачем ты так со мной?