Книга Славгород, страница 114 – Софа Вернер

— Тебя нашел, – важно подмечает Гриша. – И лучшая, и худшая его ошибка.

«Как и я тебя», – хочется отозваться ей, но совестно. Альберт и раньше захаживал к ней со своими странными делами. Не к ней, вернее – к РЁВу в целом, к тому же Мгелико, передавал какие-то ему записки. Ильяна подозревает, что он сам в некотором роде лечился. Уж неизвестно, от какой болезни, и была ли хворь помимо груза ответственности, лжи и бесчинства? Но вирийский нос в их делах мелькал часто. Она не придавала значения существованию Альберта, пока он не обратился к ней лично, с просьбой довести до сведения Мгелико, что кто-то из «ваших» – из хортов, разумеется, – подвергся серьезной опасности по глупому своему разумению. Мол, прислужница закона, а закон ей – навыверт! И тогда Ильяна одно подумала: «Спасу ее лично, чтобы Мгелико знал, как я ему верна».

Дура! Выслужиться хотела – чего ради? Чем лучше она тогда служебной этой самой собаки?

— А ты… ну… ты же ее за…

— За нарушение гибридского кодекса, конечно. Не из личных побуждений, ты что. – Видно, что Гриша немного обижается. Ильяна спешит исправиться и неловко пожимает плечами.

Среди низкорослых трехэтажек не воет дурная погода, и они могут идти небыстро, а разговаривать – тихо. Возможно, это последний раз – когда они наедине. Солнце незаметно тянется к закату. Рано или поздно они куда-нибудь дойдут.

— Гриш, а ты… давно знаешь, что с тобой будет?

— Конечно. С института. Нам на присяге всем наши законы выдали. – Она отвечает без запинки, готовая к любому допросу. – Особо никто не вчитывается, но я-то прилежная, все вызубрила…

— Ты же знаешь, что последние лет двадцать зачисток не было? – несмело делится Ильяна своими знаниями, полученными из прореженных архивов, клочками геноцида – уничтожения хортов, – которые она выискивала, чтобы найти способ Гришу уберечь.

— Каких зачисток? – Грише неприятно ассоциировать свой исход с убийством или насильственной смертью, но Ильяна намеренно толкает подругу в эту неприятную правду. Будь истина лужей, они бы катались в ней кубарем обе, и Илля измазала бы Гришу намеренно, нещадно, каждый чистый участок окуная повторно, пока до той не дойдет весь ужас ее оставшейся жизни.

Ильяна нервно поправляет свои серебристые светлые пряди, возвращает их под капюшон толстовки. Она считала своего отца уникальным – словно он провернул какую-то особенную аферу, чтобы остаться в живых. Но все выходит проще простого! Он лишь подобрал ее с улицы и объявил своей дочерью, найдя того, кто где-то и как-то поставил нужную печать – за банку тушенки. Потом, конечно, Вэл подзаработал деньжат и поменял документы, переобувшись в туфли помоднее, контрабандные. А дальше уж – беззаботное богатое детство на перине из Лавровых роз. Никаких проблем, никаких преследований. Был хорт – и не стало, но совсем не в том смысле, который предписывает закон. Вместо смирения, в свои тридцать пять Ильянин отец нашел способ всех обмануть.

Грише хочется, чтобы Ильяна продолжала и замолчала – одновременно. Она не строит из себя глупую, но и умнеть почему-то не готова. Ильяна переживает ту стадию, в которой правильность Рыковой уже не набивает оскомину. Теперь главенствует чувство, от которого обеим будет тошно: жалость. Гришу, как собаку, побитую на улице, – жалко. И Ильяну – как загнанную рычанием в подвал кошку – жальче прежнего. Они останавливаются и переглядываются напоследок.