Книга Славгород, страница 46 – Софа Вернер

Всего на минуту зажмурившись, она открывает глаза уже в новенькой машине. Анвар так красив и молод, как мог быть только на старых затертых кадетских фотографиях, которые украдкой Гриша рассматривала в его маленькой служебной квартирке. И она сама непривычно красивая. Волосы заплетены – уж Ильяна, наверное, постаралась, – и платье белое обтягивает плечи, подпирая воротником подбородок. Единственное платье, мамино свадебное – реликвия в погибающем роду.

Зеркальце заднего вида маленькое, но вмещает ее всю, целиком. Видно, такая она личность маленькая, если влезла в этот прямоугольник. Гриша руками проводит по кружеву на груди и тепло улыбается, словно не видит, что облачена в белую робу, в которую одевают перед самым последним хортовским шагом к своей инъекции.

— А куда мы едем? – по-детски наивно интересуется Гриша, довольная своим видом. Она смиренна и не проверяет, можно ли выбраться из этой машины. Зачем распутывать мысли, которые так сбились? Ей не хватит терпения вычесать шерсть линяющей волчицы-судьбы, Гриша подавится ее остью.

— Ты знаешь, – спокойно отвечает ей Анвар. – Уже почти приехали…

Ильяна трясет Гришу за плечи, пытаясь поднять – все ее тело расслаблено, словно у мертвой. Может, Гриша бы и умерла в этом сне в покое и мире, если бы не эти горящие решимостью глаза в темноте.

— Алик, просыпайся, дорогой!

Руки, пахнущие свежеиспеченным хлебом, аккуратно раздвигают плотные бордовые шторы. На тумбочке, украшенной ажурной тканной салфеткой, уже красуется поднос. Все, как предпочитает хозяин: тщательно поджаренные до золотистой корочки половинки круглых булок, в небольшой масленке сладко-сливочный кусок и ломтиками в полсантиметра шириной нарезанный сыр. Не имелось гауды. «Не привезли», накануне извинялась нянечка Ирина, но она взяла на себя смелость купить самый свежий новомодный сметанковый. Такой, мол, даже в Москве подают президенту, заверила ее продавщица. Ирина же все утро хлопочет и волнуется, рассчитывает на благосклонность любимого воспитанника – он кроме гауды редко какой сыр ест.

— Новый день настал, – мелодично, нараспев повторяет она терпеливо, чтобы разбудить, но не разгневать. Харитоновский нрав крут – что у сына, что у отца. – Самое время просыпаться!

Голос у Ирины нежный, родной. Сейчас она бабушка совсем – хоть и милая, и красивая, – но когда-то ей, шестнадцатилетней дурочке, вручили орущий комок, названный Альбертом Германовичем Харитоновым. Так и прошла ее жизнь – в заботе о нем. А он все так же молод и красив, даже не скажешь, что ему через пару лет пятьдесят. Ирина еще не знает, что скоро Харитоновы попросят ее уйти и наймут помоложе – чтобы у Алика не было ощущения, что всякая жизнь, кроме его собственной и ему подобных, быстротечна; но даже если бы знала – уже не разлюбила бы.

Она наклоняется к нему, убирает отросшие волосы с лица. Альберт стрижет коротко виски, но макушку зачесывает назад, так элегантно видна седина. Серебристость волос у вирий в почете: говорят, каждый волос – это знания, которыми они обладают. Чем раньше поседеешь – тем, значит, умнее.

Альберт поднимается нехотя, потому что допоздна увлекался новым навьим пособием по анатомии. Этих удивительных существ стали допускать к службе и настоящему труду только ради того, чтобы как можно лучше изучить биологические данные. Медицинский осмотр хорошо изученного гибрида, например хорта, длится всего пятнадцать – двадцать минут, а уж осмотр навы, семья которой издавна привыкла прятаться, – час или даже больше. И все можно прикрыть благопристойной причиной – ты совсем не объект исследования, всего лишь должен быть всегда здоров.