Книга Гёрлхуд, страница 40 – Софа Вернер

Около котла с глинтвейном царила борьба за специи. Мы выросли в разных уголках мира, и в каждой семье напиток варили по разным рецептам.

— Нельзя добавлять гвоздику, это же воровство культуры! – Говорила Тайфу, потомственная катастрофа родом со старых Курильских островов.

— В смысле? Гвоздика – это основа глинтвейна, – спорил с ней мой одноклассник, но первогодка. Я его не знала лично, но кошмар из него вырос примечательный: короткие зелёные локоны торчали над чёрным лицом с белыми глазами.

— Мы в Страхе-на-Дону, здесь вообще глинтвейн не варят – спирт закусывают стручком корицы, – заметил кто-то из толпы, и я громче обычного хохотнула. Тогда весь круг советчиков обернулся на меня, нахмурив брови (у кого они были).

— Думаю, что нам следует добавить все нужные специи, но в умеренном количестве, – тут же оправдалась я и указала на стопку одноразовых чашей. Классическая форма кубка, выполненная в разноцветном пластике. – И оставить часть пряностей рядом с котлом, чтобы каждый смог себе добавить в порцию.

Ребята немного поступились, и я проскользнула к котлу, чтобы свершить свой же совет. На подносе уже кучками собрали все те ингредиенты, которые при контакте с вскипячённым соком тут же наполнили бы спортзал нитью аромата, обнявшей всех воедино. Можно не любить глинтвейн на вкус, но отрицать необходимость хотя бы ради одного глотка для святости праздника нельзя... К вишнёво-виноградному вареву я отправила махом – немного гвоздики, корицы, пять изюмных ягодок, сушёную клюкву по своему вкусу, цедру апельсина, ложку имбиря, звёздочки бадьяна, крошенный мускатный орех, зелёную семечку кардамона и щепотку смеси перца для остринки.

— Готово! – Я радостно хлопнула остатками по столу и указала всем на забурливший на фальшивом огне котёл. Тут же обратилась к его огневолосому создателю Пожару и тыкнула пальцем тому в плечо. – Не сожгите тут всё и не доводите до кипения ещё раз.

Бурление тут же стихло, голос чуть угас и Пожар важно кивнул. Как и кто затащил одного из старших смертельных Мертваго на варку глинтвейна я ума не приложу. И тут я увидела Рябу, репетировавшую вальсовый квадрат вокруг непроницаемо чёрно-белой Моры.

— А это правда, что у вашего отца есть рейтинг любимых детей?

— Правда, – медленно кивнул Пожар и огонь в его глазах тоже опустился и поднялся. – И я на его вершине.

— Ну конечно, – я опять похлопала его по плечу, потому что он был здоровый и теплый, как передвижной камин (и потому что он это позволял). – Мы же с тобой поступили в один год, да?

Я помнила его ещё прыщавым и мелким, как искорка на куче хвороста. Сейчас Пожар был похож на ритуальное кострище.

— Да, – опять односложно ответил он. – Ты чего-то хотела?

— Не-а, – я косо глянула на Рябу и его сестру, а потом опять на него самого. – А Мора хорошая?

— Никто из Мертваго не «хороший», – ощетинился он. Я подняла руки, как бы отступив. Это хорошо, что они нехорошие, потому что хорошесть в этом мире ведёт к увечьям и несчастиям, но не тем, которые укрепляли. Например, дружить или любить хороших для нас – это акт самоуничтожения.

— Пожар, я у тебя украду подружку? – На мои плечи вдруг легли руки-змеи, голос Аиды вынудил ухо зудеть. Я потерлась щекой об испачканное прикосновением плечо и обернулась.