Книга Хроники Дердейна. Трилогия, страница 44 – Джек Холбрук Вэнс

С непреклонностью самодержавного могущества!

АНОМЕ служит Шанту!

АНОМЕ – наш ветровой!

— Все правильно, – глубокомысленно кивнул Этцвейн. – Кто развешивает плакаты?

— Откуда я знаю? – огрызнулся Фролитц. – Может, Человек Без Лица сам шныряет по ночам и пугает тех, кто болтает лишнее. Будь я на его месте, я бы тоже забавлялся. Не советую, однако, привлекать его внимание жалобами и требованиями. Тем более если они справедливы и разумны.

— Как же так? Почему?

— Зачем у тебя голова на плечах? Думай, пока не оторвали! Предположим, ты недоволен порядками в кантоне и желаешь, чтобы их изменили. Приезжаешь в Гарвий и подаешь петицию – самую разумную, самую обоснованную, самую справедливую. У Человека Без Лица три возможности. Он может удовлетворить просьбу и тем самым отдать кантональные власти на расправу возмущенной толпе – с непредсказуемыми последствиями. Он может тебе отказать – после чего каждый раз, открывая рот за кружкой пива в таверне, ты будешь попрекать Аноме и поносить его последними словами. Или он может без лишних слов оторвать тебе голову. Нет человека – нет проблемы.

Этцвейн почесал в затылке:

— Значит, по-вашему, не нужно идти в Гарвий и подавать жалобу?

— Плясать с ахульфами в диком ущелье приятнее и безопаснее.

— Тогда что мне делать?

— То, к чему душа лежит. Стань музыкантом! Зарабатывай на жизнь, жалуясь на судьбу. Что есть музыка? Протест разумного существа, несогласного мириться с несправедливостью бытия! Протестуй, но протестуй без слов. Не поминай Человека Без Лица… что такое? Что ты играешь?

Пробуя настроенный хитан, Этцвейн рассеянно перебирал струны. Продолжая играть, он сказал:

— Ничего особенного. Я выучил только пять или шесть мелодий – из тех, что исполняли проезжие музыканты.

— Стой, стой, стой! – закричал Фролитц, зажимая уши. – Параллельные квинты, задержания на сильную долю, размер меняется в каждом такте? Где ты слышал такую тарабарщину?

Этцвейн остановился, испуганно сглотнул:

— Прошу прощения. Эту музыку я сам придумал.

— Дерзость! Самомнение невежества! Ты считаешь обычный репертуар ниже своего достоинства? Двадцать лет я упражнялся, разучивая сложнейшие образцы всех жанров! По-твоему, я зря потратил лучшие годы жизни? Все мои труды – насмарку? Теперь я должен наслаждаться исключительно вдохновенными импровизациями самородного гения, ниспосланного свыше мне в назидание?

Пока побагровевший Фролитц набирал воздух для следующей тирады, Этцвейну удалось вставить слово в свое оправдание:

— Ничего подобного, уверяю вас! Просто я никогда не слышал знаменитых произведений. Играл все, что приходило в голову.

— Гм. Импровизировать полезно, но не злоупотребляй новшествами – новшества хороши, когда они воспринимаются как естественное развитие традиций… Спрячь большой палец – что он делает посреди грифа? И почему я не слышу гремушки? Она что, для украшения?

— Нет, конечно, нет. У меня локоть болит – я сегодня расшибся.

— Ну, а зачем же бренчать на хитане, если рука болит? Сыграй-ка что-нибудь на древороге – вот, возьми.

Этцвейн с сомнением воззрился на духовой инструмент, перевязанный тугими кольцами жил:

— Я еще не пробовал… не умею.

— Что?! – Фролитц изобразил крайнее изумление, выкатив глаза и разинув рот. – Так научись же! Настоящий музыкант не расстается с древорогом. И с тринголетом, и с кларионом, и с бутылкой. Мы не какие-нибудь теоретизирующие дилетанты, вроде Фельда с его бандой халтурщиков! Мы виртуозы! Бери древорог, начинай играть гаммы. Я скоро проверю, как продвигается дело, – и смотри, не давай петуха!