Книга Саат. Город боли и мостов, страница 2 – Дарья Райнер

— Там плеснявка вернулась, – говорит он, ставя ведро на землю рядом с Сомовым котлом, – в колодце сидит.

С пирамиды ящиков доносится вздох. На подстеленной рогоже – чтобы заноза не ужалила – лежит Горчак и лениво покачивает ногой. Свою работу он на сегодня выполнил: принёс в жестяной банке мальков, выловленных в протоке, и на этом полномочия всё – закончились. Готовка в их Верёвочном братстве ложится на плечи Сома – сегодня, завтра и всегда, по праву старшего и «кухонной мамки», о чём не устаёт напоминать Карп, называя его уху хлёбовом внаготку. Без ничего, то есть. Раньше Сом жарил рыбу над костром, позволяя мясу пропитаться запахом дыма и сухих трав, а теперь всё чаще бросает наспех в кипящую воду. Если повезёт – с клубнями батата и шляпками грибов, очищенными от гнили. Овощами или хлебом не разжиться: в городе пусто.

На улицах. В людях.

Везде пусто.

Только набат слышен дважды в день: на рассвете и в вечерних сумерках. Над Уделом Боли тянутся нити хоровых песнопений. Отчаянно тонкие, они сплетаются в клубок, опутывая храмовый шпиль, и бессильно тают. Молитвы не лечат миножью хворь.

— Чего вздыхаешь? – говорит он Горчаку. – Иди да прогони.

— Пробовали.

Нога в запылённом ботинке взлетает вверх и опускается, как маятник. Горчак гоняет между зубов сухую травинку. Угольная чёлка закрывает лоб. Весь он угольный и угловатый в свои пятнадцать лет: от грязных подошв до колючих глаз. Локти и колени острые, как у сверчка, плечи узкие, а скулы, наоборот, широкие, и ямочка появляется на щеке, когда он улыбается едко. По-другому не может. Всегда бьёт словами в цель, но чаще – бережёт силы. Карп поначалу шутил, мол, языком ворочать не больно, парень, хочешь, мы тебе по медному холу² будем платить за каждое слово, а потом смекнул, что к чему. Теперь у них идиллия: один молчит, другой не затыкается.

— Значит, пробуйте ещё раз. – Сом непреклонен. – Нам нужна чистая вода, а не эта муть. – Он кивает на ведро.

Ёршик поджимает губы: зря тащил, что ли?

— Ясно же как день, – заговорщицким шёпотом вступает Карп, молчавший до сих пор, – жертва ей нужна, плеснявке вашей. По-другому не сгинет. Бросим в колодец Мало́го, и делу конец.

— Себя туда брось! – Малой сразу щетинится. Ершится. – Ей надолго хватит.

Карп смеётся, хлопая себя по впалому животу. Среди братьев он самый рослый, на полголовы выше Сома, шире в плечах, и отдувается всякий раз, когда нужна сила. Впрочем, легче всего он мелет языком: сказывается опыт.

— Не станет меня жрать. – Сидя в тени, Карп вырезает рукоятку для будущего ножа. Он любит дерево почти так же сильно, как Горчак – узлы и сети. – Я для неё слишком жёсткий. Подавится, слюной изойдёт… Воду вам отравит.

Он откидывается назад. За спиной Карпа высится гора мусора, который он собственноручно перетаскал из Крепости, расчистив проход на третий этаж. В заброшенном особняке нашлось много хлама: часть осела в западном крыле, часть отправилась на растопку, и несколько жилых комнат – бывших палат военного госпиталя – превратились в уютные спальни.

Теперь холмик высотой с человеческий рост состоит из пружинных матрасов, осиротевших две́рец и оконных рам. В его утробе прячутся колёса инвалидных кресел, ножки стульев и останки носилок. Вместе они образовывают на переднем дворе живописную свалку, но, как заверяет Карп, очень нужную. Ценно-ресурсную. Источник полезных деталей и древесины.