Книга Opus 2, страница 63 – Евгения Сафонова

— Бедный ребёнок. Сколько тебе ещё предстоит болезненных открытий… если, конечно, ты просуществуешь достаточно долго, чтобы их совершить. – Кейлус вновь отвернулся, не замедлив шага; лишь положил ладонь на перила, скользя по мрамору точёными пальцами в снежных кружевах манжета. – Позволь угадать: ты у нас веришь, что благие дела обязательно вознаграждаются, а злые люди рано или поздно будут покараны? Смотришь в сточную канаву и видишь там отражённые облака? Любишь мир, считаешь его прекрасным и удивительным?

— Жестоким тоже, – тихо сказала Ева, пока усталый яд его голоса разъедал душу. Как никогда отчётливо сознавая, насколько старше тот, за кем она следует, и что смешные детские речи, которые она обращала к Герберту, на сей раз прибоем разобьются о стену цинизма. – Но в нём много прекрасного. И удивительного, пусть это удивление не всегда приятное.

Он лишь рассмеялся негромко. И, к счастью, не слишком зло. Скорее печально.

Так смеются над воспоминаниями о собственных заблуждениях, которые мир помог развенчать тебе давным-давно.

— Людям свойственно идеализировать тех, чьи творения им нравятся. Но правда в том, что мы зачастую недостойны того, что у нас рождается. – Он толкнул двери на этаж, за которыми вчера Еву ждал его секретарь. – Как родители бывают недостойны своих детей, так и художники могут быть недостойны своих детищ. И разве это делает наших детей хуже? – Пройдя несколько шагов, Кейлус отступил к стене. Театральным жестом предложил Еве подойти к рапире, мерцавшей на полу под миниатюрным прозрачным куполом: видимо, чтобы слуги даже не пытались коснуться её, желая убрать нежданную помеху с прохода. – Дети не могут и не должны быть в ответе за наши проступки. А я… Жаль тебя разочаровывать, но я не герой под маской негодяя. Не благородный мститель, пошедший по тёмной дорожке во имя торжества света. Я просто человек, со своими страстями, прихотями и пороками. Довольно многочисленными, должен признать. И непогрешимым быть не хотел и не хочу. – Витиеватым взмахом кисти убрав волшебный барьер, Кейлус следил, как Ева поднимает клинок. – Принятие собственной грешности обеспечивает изрядную степень пьянящей свободы.

Вцепившись в рукоять, Ева бегло посмотрела туда, где в конце коридора за окном белел блеклый зимний день. Пока светло… Значит, время до возвращения в ножны у Люче есть.

Если разговор с Кейлусом Тибелем продолжится в том же русле, возможно, с её помощью Ева ещё сможет неприятно его удивить.

— Я в это не верю, – сказала она с безнадёжным упрямством.

— Можешь верить, во что тебе угодно. Это, в сущности, не моё дело, – слова прозвучали не резко, скорее безучастно. – Иногда лучше не знать, что за личность кроется за творениями, запавшими тебе в душу. То, что мы слышим, что видим, что читаем – это главное. Не грехи, не мелочные трагедии, не ошибки и нелицеприятная изнанка жизни, которые за этим стояли. Но отделить одно от другого, когда тебе известно и то и то, до неправильного сложно. – Кейлус распахнул двери в гостиную, где дневной свет тускло играл на золотой отделке. Войдя в комнату, застыл в двух шагах от порога. – Так ты подслушивала.

— Спасибо вашему секретарю.

— И тебе понравилось.

Ёрничать или кривить душой после всего сказанного Еве показалось глупым.