Книга Белая королева, страница 123 – Евгения Сафонова

— Я слышала много невесёлого и пережила немногим меньше, – возражаю я. – И вот что услышанное мне открыло. В белые плащи героев или чёрные одеяния злодеев обряжают людей, которые всегда сложнее одного или другого. Высокие трагедии их историй упрощают до дешёвых уличных представлений, где сценарий пишут люди, в руках которых даже не половина правды, а жалкий осколок её.

— Неплохо сказано. Достойно быть записанным.

— Едва ли оно дойдёт до записи неприкосновенным. Как всё, в основе чего лежат слова. Вам ли не знать, так ведь?

Тени кружат вокруг нас. Тени лежат на его лице. Тени разрастаются в его глазах.

Я почти перестаю надеяться и ждать, когда он всё же размыкает губы, а с ними душу, так долго запертую от меня. И с каждой фразой тот, кого я звала Чародеем, становится человеком – ещё живее, ещё сложнее, ещё роднее, чем был.

* * *

Я заключил единственную сделку с иным миром, когда был молод и глуп.

Я родился слабым и болезненным, но с даром чародея. Родители боялись меня; они отдали сына первому пришедшему в деревню магу, который знал, как обуздать мои силы. Всё, что осталось мне от матери и отца, – осколки воспоминаний, замутнённые патиной столетий. Волосы, рдеющие в свете очага. Мужские руки, обстругивающие деревянный брусок. Женские слёзы и мой собственный крик, когда меня увозили прочь.

Учитель умер, едва встретив тридцатую весну. За десять лет под его крылом я перенял всё, что он смог мне дать. Я унаследовал его место – мага в крохотном селении на речном берегу – и его дом – башню в лесу на близлежащих холмах.

Я хотел большего.

Со дня, в который я сложил курган из камней над могилой наставника, во мне поселился страх: лечь под таким же курганом прежде, чем я увижу всё желаемое; прежде, чем достигну всего, на что способен; прежде, чем доберусь до вершин, к которым стремлюсь. Здоровье моё с возрастом не стало крепче, я часто болел и подолгу кашлял, и корни страха проросли в самую мою суть. Мир казался мне огромным и чарующим, людские изобретения – удивительными. Я мечтал повидать каждый уголок страны, застать смену эпох, узнать, на какие чудеса без капли магии способен человеческий разум.

Учитель рассказывал мне о тех, кого называли Людьми Холмов, и о том, что можно получить от них. Зимним утром, прозрачным и хрустким, я отправился к реке и произнёс нужные слова.

Одна из них явилась на мой зов: дева белая, как иней, с хрустальным венцом на снежном челе. Поверхность воды, на которой она стояла, словно под босыми ногами её была земная твердь, покрылась чешуёй льдинок.

— Чего ты желаешь, юный чародей? – молвила она.

— Жить, госпожа, – сказал я. – Жить долго, жить без болезней, и чтобы силы не покидали меня. Жить, но не стариком, жалеющим, что не может обрести могилу.

— Так ты жаждешь бессмертия?

Я видел смех в её глазах – надо мной. Я гадал, сколько эта госпожа Холмов повидала таких, как я: просителей из рода людского, чей век для неё не дольше жизни мотылька, надеющихся обманом выкрасть то, что никогда им не предназначалось.

— Не бессмертие, госпожа. Бессмертие – абсолют, а мне хорошо знакома цена абсолюта в подобных сделках. Всего лишь, положим, срок всемеро дольше того, что мне бы отмерили, умри я своей смертью.

— А могущество? Меня много раз просили о нём.