Книга Белая королева, страница 67 – Евгения Сафонова

Я смотрела на его ладонь – цветок, вместо нектара таивший иную драгоценность, ценнее стократ.

Твоё кольцо.

Я не шевельнулась. Я не могла поверить, что кто-то из тех, кто прежде был ко мне беспощаден, снова стал ко мне добр.

Он сам надел кольцо мне на палец. Пока – рубином наружу, ведь он не сказал всего, что хотел.

— Я был ошеломлён. Я был зол. Мне казалось, самая дорогая мне вещь вдруг оказалась фальшивкой, дешёвкой. Мне понадобилось время, чтобы я понял: это не так. И твоей вины здесь нет. – Слова на миг вернули меня в детство, даруя объяснения, которые были мне так нужны. – Нас пугают подменышами и фейри, но люди бывают страшнее. Родные люди. И всё же тебе не место среди нас. Думаю, теперь ты видишь сама. – Он помолчал, но на сей раз молчание не было тёплым. – Лучше бы я позволил тебе надеть кольцо. Покинуть нас. Вернуться к нему. Остаться с ним. Ещё не поздно… я надеюсь.

Поднявшись с пола моей клетки, он всё же шепнул «прости», прежде чем в последний раз отвернуться от меня.

Я не стала дожидаться, пока за ним закроется дверь. Я не знала, как скоро после его ухода меня навестят те, кто найдёт кольцо, как не знала, сильнее ли твоя магия железной цепи. Но то была единственная надежда, которая ещё у меня оставалась.

Я повернула рубин на пальце, и со следующим вдохом под ногами моими был не камень – палая листва.

Я успела сделать всего шаг, прежде чем ощутила эту листву щекой.

Я лежала на земле, вновь погружаясь в беспамятство, и успела ещё подумать: лучше умереть в твоём лесу на границе миров, чем на цепи среди чуждого мне людского племени, которое в конечном счёте принесло мне одни беды и боль.

Так я оказалась здесь – снова и навсегда.

Когда мрак расступился, я была дома. В единственном доме, который отныне могла называть таковым. В тепле, что разливалось по комнате от твоего очага. В мягкости, что дарила перина твоей постели.

С тобой.

Ты сидел на краю кровати, и по усталости в твоём лице я поняла – ты долго не смыкал глаз, ожидая, когда я открою свои. Объятия, в которые ты заключил меня, лучше слов сказали, что ты скучал.

Ты просил прощения. Говорил, что присматривал за мной. Сперва коротал дни у зеркала в комнате с гобеленами; после решил, что нужно меня отпустить, и стал заглядывать реже.

В эти дни, пока ты не смотрел в зеркало, со мной и сотворили то, что сотворили. Меня увезли слишком далеко, и там ты был бессилен.

Тебя не за что было прощать. Я знала: ты спас бы меня, если б мог.

Я не винила тебя в том, в чём не было твоей вины, как не было моей вины в том, за что меня посадили на цепь.

Я сказала тебе об этом и, вспомнив самое важное, взмолилась:

— Они убивают его. Отца. Мои… не мои сёстры. Не мои братья. Помоги ему. Ему ты ведь можешь помочь?

Ты крепче прижал меня к себе – наверное, чтобы я не видела твоего лица в момент, когда ты вымолвишь ответ, которого я боялась и ждала.

Не мои сёстры и не мои братья не стали медлить после того, как разобрались со мной. Отец никогда бы не простил им меня. И едва ли стал бы принимать пищу из их рук после того, что они со мной сделали.

…он ушёл быстро, без боли. Его одурманили лекарствами, стражу – складной ложью о старике, который не выдержал разлуки с любимой дочерью. Соседей, промолчавших обо всём, о чём они могли бы сказать, – блеском золота, появившегося в их кошелях.