Книга Пути волхвов, страница 121 – Анастасия Андрианова

И потом он не раз просил убрать кого-то, кто на пути мешал, кто козни строил, кто в немилость впал – и я убирал, губил, и каждый раз потом напивался так, что по три дня не мог поднять головы. Но сейчас было что-то другое. По-иному дрогнуло у меня в горле, когда Страстогор приказал. Шутовского князя убить – это не то, что подкараулить смутьяна. Не то, что воткнуть нож в грудь вероломной кухарки, которая задумала мстить за погибшего суженого. Личность скоморошьего главаря так обросла сказами и кривотолками, что не разглядишь её за ворохом выдуманных одежд, не разберёшь, что из того правда, а что – тысячу раз пересказанная и вывернутая наизнанку ложь. Этот соперник не дастся так просто, даже если я отыщу его каким-то чудом, то вряд ли смогу одолеть, подкараулив у мыльни. Тут нужно думать, думать много и тщательно, чтобы возыметь успех.

Ходила молва, будто он часто гостит в Чудненском, будто изба его стоит на высоких ногах, прямо на топком берегу Русальего Озера. Говорили, будто могучий Гранадуб, лесовой, что заведует теми краями, благоволит ему, а верховный водяной Тинень и вовсе любит как сына родного. Я не верил. Нечистецы слишком горды, чтобы с людьми брататься, пусть и с князьями самонаречёнными. Лишь соколов они терпят, лишь соколам позволено летать там, куда простой человек не ступит. Но теперь вдруг, когда возникла такая нужда, я вспомнил об этих россказнях. Чем не помощь? Чем не подсказка? Куда ж мне ещё нестись, как не туда первым делом?

Ясно уже: дал трещину наш покой, все наши Княжества хворы, покрылись гнильцой. Если у человека гниёт рука, волхв-знахарь отнимет её, отделит от тела, чтобы не шло дальше, не травило кровь. Стало быть, наша рука – это князь-скоморох, никому не знакомый, неизвестный, скрытный, и если надо его отнять, раздавить, то я сделаю это. Для Княжеств. Для Страстогора. Для Видогоста, которому уже не помочь.

Теперь путь наш лежал на север, оттуда – к востоку, в сторону Русальего Озера, в Чудненское. Огарёк затих, когда я рассказал ему, с чем на этот раз отправил меня князь, – не то испугался, не то дыханье спёрло от тайного восторга, но назад не запросился. Только когда мы обогнули полукругом Горвень и помчались вдоль широкой дороги с мелкими топями и тонкими берёзками по обеим сторонам, спросил:

— А правда, что у мавок со спины потроха видно?

Не бывал у озера, значит. Не видел местных нечистецей. Я хмыкнул:

— Так ты со спины на них не смотри. Спереди побольше интересного. Лесавок Смарагделевых видал? Вот у иных мавок груди дважды пышнее, чем у тех.

Огарёк фыркнул смущённо, а я ухмыльнулся себе под нос. Можно всю жизнь прожить в Княжествах, а ни разу с нечистецами нос к носу не сталкиваться. Иные, знаю, и не верят в них вовсе, считают россказнями бабкиными, особенно в тех краях, где лесовых и водяных днём с огнём не сыщешь. Я не мог порицать Огарька, чужеземца, за то, что спрашивает такое.

Лесные дороги всегда полнятся звуками, мягкими, робкими, шуршащими, вместе они плетутся в ноздреватую дырчатую шаль, и с непривычки не всякий различит, какой из звуков – родной, лесной, а какой – пришлый, навязанный. Мой искушённый и чуткий слух давно уловил, что в привычную дорожную песнь вмешался новый голос. За нами кто-то скакал, почти нагонял моего резвого монфа, значит, то был не обоз и не крестьянская кобыла, а настоящий скакун. Пустельга? Ещё кто из соколов? Я чуть осадил Рудо, чтобы бежал помедленнее, позволяя преследователю нагнать нас. За спиной привычной тяжестью висел лук с полным колчаном стрел, на поясе – кинжал, ножи и звёзды тоже все были при мне, и я нисколько не заботился о том, что преследователь может желать нам зла: не единожды раскидывал безликих тварей, а лихих людей и подавно. Скорбь моя успела вырасти в тихую, но крепкую злобу, и, встреться мне враг, я бы расправился с ним играючи, не помешала бы даже слабость, ещё остававшаяся от болезни.