Книга Пути волхвов, страница 142 – Анастасия Андрианова

Он отпустил меня и цапнул первый попавшийся конверт. По тому, как стремительно он отвернулся, я понял: ждал, что остановлю его, схвачу за плечо и попытаюсь отнять бумагу, но я не стал ничего этого делать, пусть читает на здоровье, пусть знает, отчего болит соколья голова.

Казима читал дурные вести, изложенные сухо и беспристрастно, так, будто я не сам снимал мёртвую с сука, а лишь слышал, как кто-то рассказывал об этом. Казимино лицо вновь стало привычно бледным, лоб наморщился, а искривлённые яростью губы сжались в нить. Он сложил письмо и постучал им по столу.

— Остальные о том же?

Я кивнул и присел на стул напротив.

— Все одинаковые, слово в слово. Проверяй, если хочешь.

Казима отложил письмо и вздохнул, разом став старше и хилее. Из кухни осторожно протиснулась черноволосая подавальщица, теперь я видел, что Летавы сегодня нет в трактире. Я махнул девке и показал, чтобы несла браги Казиме, а ребятам его – пенного.

— Неладное творится на дорогах. Ты слышал, должно быть, о безликих тварях, нападающих на сёла. Слышал и о шутах, которые палят деревни. Теперь вот у кого-то поднялась рука на сокола, на посланника княжеского. И не просто на сокола – на соколицу нашу единственную, на Пустельгу, которую все любили и уважали. Нет у соколов сестёр, а Пустельга нам всем сестрой была. Мне – старшей, Сапсану с Дербником – младшей. С Чеглоком, видать, одного возраста были… Представь, если эти нелюди шастают по дорогам, что они сделают, попадись им та, кого ты ищешь?

Казима откинулся на стуле, тяжело выдыхая, взял принесённую девкой кружку и сделал большой глоток. Я выжидал, желая лишь, чтобы слова мои возымели действие и чтобы он увёл своих дружинников подальше от нас с Игнедой.

— Не нравишься ты мне, сокол, но Страстогор, видать, не дурак, раз выбрал тебя. Ты говоришь правильные вещи, да и голова у тебя не пустая, хоть частенько толкает тебя на глупости. – Он обернулся на дружинников, с удовольствием потягивающих хмельное и поглядывающих на подавальщицу. – Уходим. Нечего время зря терять. На дорогах нынче опасно, а на ночных дорогах – вдвойне.

Казима поднялся, сухо кивнул мне на прощание и замахал руками, подгоняя своих бойцов. Они с неохотой отставляли кружки с недопитым пенным, но вслух ничего не посмели сказать. Я устало подпёр голову рукой, выжидая, когда они наконец уйдут и я смогу закончить с письмами и проведать Огарька с Игнедой. Не покусали ли мои спутники друг друга? Я чуть не хохотнул: гордая княгиня и мальчишка-вор – причудливая парочка, друзьями им точно не стать.

— А тебя, говорят, видели с каким-то мальчишкой. – Казима хитро прищурился, остановившись в дверях. – Так что посмотрим, о ком из нас будет ходить больше кривотолков.

Я бессильно рассмеялся и уронил голову на стол. Моё нутро колыхалось, как студень: я сразу ощущал и холод, и слабость, и облегчение. Славно, славно, что я отослал Казиму, иначе пришлось бы отдать ему Игнеду или принять бой. Я не был сейчас уверен в своих силах и, скорее всего, не одолел бы дружинников.

Переведя дух, я собрал письма, извинился перед трактирщиком, вышел наружу, свистнул местных мальчишек и вручил письма самому ушлому из них, которого отправлял уже с мелкими поручениями. Велел бежать со всех ног в Горвень, искать гонцов и письма им отдать. Не думал, что обмануть может, все ведь тут знают, кто я таков, и, наверное, боятся.